Евгений Вюртембергский. Юношеские воспоминания принца Евгения Вюртембергского // Русский архив, 1878. – Кн. 1. - Вып. 1. – С. 43-75

 


Юношеския воспоминания принца Евгения Виртембергскаго.

 

Генерал от инфантерии Русской службы, принц Евгений Виртембергский, сын одного из младших братьев императрицы Марии Феодоровны, родился 8-го Января 1788 г., скончался 16 Сентября 1857 года.   Это была   высокообразованная, симпатическая личность, истинный   герой   военнаго  дела,   в тоже   время   чуждый  Немецкой чопорности  и так называемой солдатчины. Он любил Poccию, и Pyccкие люди не могли  не ценить его.   Кажется, что в нем были те привлекательныя  черты, которыми  любовались мы в покойном графе Павле Христофоровиче Граббе. Еще при  жизни принца Виртембергскаго,   в  1846   году,   появилась его книга о войне 1812 года,   в которой он, будучи любимцем князя   Кутузова, принимал столь деятельиое и славное участие. Один из его адъютантов, тоже служившей в Русской службе, генерал-маиор  Гельдорф  собрал и привел в порядок оставшияся после него автобиографическия Записки и напечатал их в 4-х книгах (Берлин 1861—1862). Посреди военных описаний и подробностей, в Записках этих  встречается   множество  любопытных известий,  так что можно  удивляться, отчего до сих пор они остаются недоступны Русским читателям. Нижеследующими извлечениями будет пополнен этот пробел в нашей новейшей историографии.

 П. Б.

 

Осень 1796 года не подарили меня ни одним радостным солнечными лучем. Мне стыдно   вспоминать о тогдашнем   моем   ребячески-возбужденном состоянии и о причине этого возбуждения, над которою в настоящее время я смеюсь от души. Это был приезд Русскаго фельдъегеря. Как ни далек был я от предчувствия связи этого события с моими  собственными   судьбами,   но оно живо   потрясло меня. Охотно сознаюсь, что в своих ребяческих мечтах я предназначал себя совсем   не   туда и   отнюдь   не для  Русской службы, к которой по истине я относился в то время совершенно безучастно.

Прибытие фельдъегеря произвело тревогу как во мне, так и во всех жителях Карльсруэ 1). Он прислан был императором Павлом, который вступил тогда на престол и пожелал подтвердить свою всегдашнюю благосклонность к моему отцу тем, что произвел меня в Pyccкиe полковники. Тот же фельдъегерь привез моей матери орден св. Екатерины, украшенный алмазами.

1) Этого Карлсруэ, находящегося в Силезии, близ города Оппельна и даже в настоящее время весьма немноголюднаго, не должно смешивать с известным большим городом в Западной Германии. П. Б.


44

У нас ожидали сильнаго впечатления на мое детское чувство от этого внезапно приключившагося мне счастия. Действительно, впечатление было сильно, только вовсе не в том смысле, как предполагалось. О моем новом чине придумали объявить мне торжественно и, чтобы скрыть от меня приготовления к торжеству, меня послали с г-м Б. в Бреславль, к брату его, тамошнему золотых дел мастеру. Возвратившись из его мастерской, я ничего не подозревал о своем внезапном повышении. На ступенях лестницы Карлсруйскаго замка встретило меня юношество хвалебными песнями; девушки, одетыя в белое, усыпали путь мой цветами, а одна из наших сценических принцесс произнесла мне торжественную речь. Но когда я узнал о причине всего этого торжества, то разразился потоком слез, за что чуть не высекли новаго полковника. Меня обозвали неблагодарным; но я настаивал, что мне хочется быть Прусским гусарским корнетом 2), а вовсе не Русским полковником и что я чувствую себя слишком незрелым для такого высокаго чина..

В тот же вечер на сцене театра был исполнен в честь мою пролог, в котором меня самого представляла девица, одетая в мое собственное платье. Пресловутый Гагеманн, наш театральный режиссер, автор многих пьес, придал мне в этом стихотворении, вероятно в насмешку, наименование Петра, чтобы в заключение произвести эффект таким выражением: «Из Петеньки выйдет со временем Петр».

Но на меня ничто не действовало. Я был далек от высоких помыслов и вовсе не думал ставить себе в образец императоров. Новыя слезы и новые выговоры положили конец празднику. Я продолжал хныкать и кричать: «Этот осел дурачит меня своим Петром». По истине, никогда труд г. Гагеманна не был хуже вознагражден. За одно с г-ом Б., причинявшим мне в это время всякаго рода неприятности, и другие стали подчинять меня более строгой дисциплине. Мои роскошныя, низко спускавшияся кудри обращены были в туго заплетенную косу. Никогда почти я нечувствовал себя столь несчастливым, как в это время, и признаюсь, к стыду своему, что серьезно носился с мыслию лишить себя жизни посредством ножниц.

Последовавшее в 1798 году производство меня в генерал-маиоры и шефы драгунскаго полка окончательно возложило на главу мою венец мученика. Подобная причуда императора Павла по отношению к десятилетнему ребенку покажется невероятною; но мы знаем из истории достаточно примеров таких же чудачеств с его сто-

2) Отец принца, тоже Евгений, был известным генералом Прусской службы, также как и дед, прославившийся в Семилетнюю войну и почти всю жизнь проведший в Прусских владениях, пока умер (1797) его старший брат, оставивший ему в наследство Виртембергское курфиршество. Этим объясняется, почему наша императрица Мария Феодоровна родилась в Штетине (1759). II.Б.


45

роны. Будучи слепым  почитателем Фридриха II-го, он преобразовал  и обмундировал все свои войска на cтаропрусский манер, а потому и Русские полки, именовавшиеся прежде по городам и провинциям, обозначил именами командиров. Затем легко могло случиться, что воспоминание о Вюртембергском драгунском полку, которым командовал мой дед в Семилетнюю войну, внушило императору Павлу мысль окрестить этим именем бывший Псковский драгунский полк. Ведь был  же случай, что чашка   кофею   разрешила долго и тщетно искомую задачу об определении цвета обшлагов новаго пехотнаго  полка.  Весьма вероятно,   что   неожиданное открытие моей маленькой особы в списках его армии  оказало   в этом случае такую же важную услугу, и таким образом вполне заслуженное чиноповышение обрушилось на меня внезапно с облаков, как град во время бури.

Действительно, такая неожиданная милость императора Всероссийскаго положила предел   всем  дальнейшим соображениям   обреченной им жертвы: ибо таковою считал я себя. Теперь уже мало было  одной косы;  к ней присоединили круто-завитые локоны, зеленый кафтан, узкий желтый жилет и такие же панталоны,   жесткие caпоги с золотыми шпорами. Мое прежнее веселое прыганье по полям и лесам заменилось пристойным и мерным прохождением замковой площади, на пути из моих комнат к обеду—главной цели возможнаго для меня, при обременительности этих оков, моциона; да и тут нередко мой неизменный спутник—палаш, попадая мне между ног, повергал меня на землю и таким образом наносил мне спозаранку более ран, чем впоследствии нанесено их моими руками врагам Российской империи. От этого произошло тоже самое, что бывает с растениями, рост которых задержан. Я страшно расплывался в ширину 3). Сознание, что я во всех отношениях обращаюсь в каррикатуру, преследовало меня на каждом шагу. Еслиб я в этом обстоятельстве мог еще сомневаться, то меня убедили бы инспекторские смотры, на которые отец возил меня с собою, как  какого-нибудь редкаго зверя.   Эскадронные командиры, чтоб прислужиться своему начальнику, отряжали к маленькому генералу своих ординарцев; сии посдедние, представляясь ему, как ни старались сохранить вид служебной подчиненности, никак  не могли удержаться от смеха.   Мало   того, однажды   на кантонир-квартирах, недалеко от Бреславля, крестьянские мальчики забросали меня грязью, приговаривая:   «Подожди ты, олух, мы тебя, Русскаго генерала, угостим Прусскою грязью!» Как ни был я благодушен, но  пришел   конец   моему терпению:   в первый раз обнажил я палаш и хватил им одного из невежд по  уху. Этот подвиг был,  однакож, очень плохо   оценен моим гувернером, и меня подвергли взысканию, которое, при кажущейся строгости, в сущности утешило меня как Майское солнце: меня лишили на несколько дней  косы   и  всего   воинскаго   наряда.   Как  рад   был   я  своей

*) Позднее принц Евгений отличался дородностью и   небольшим   ростом.


46

блузе, к которой меня присудили! Мне вспоминалось многое множество несчастных преступников, которых безумный свет, за простое оскорбление глупых его предразсудков, отправляет в страну вечной свободы и тем оказывает им величайшее благодеяние. Право, никогда до такой степени не казалась мне верною мысль, выраженная одним французским поэтом в следующих стихах:

De Paris au Bengal,

Du Perou jusqu'a Rome

Le plus sot animal,

A mon avis, c'est l'homme 4).

Все время с 1798 до конца 1800 года отразилось в моей памяти целым рядом таких же более или менее печальных картин, и только некоторыя любимыя занятия, особенно музыкальныя, и мое постоянно-живое участие во всех происшествиях политическаго мира вспоминаются мною за эти годы с чувством отрадным. Не могу при этом не упомянуть о том, что в то время я безгранично обожал генерала Бонапарта и страх как боялся Русских, что было совершенно естественно, так как я приписывал им неприятныя стеснения, которым подвергали мою свободу. Этого отвращения, внушаемаго Poccиею, не мог во мне преодолеть мой отец, нарочно выхвалявший победы Суворова в Италии. Но за то я не разделял восторга, который овладел поклонниками Франции, когда пришло известие о битве при Маренго: мне было обидно, что Немцев разбили. Тогдашние Прусаки не признавали Австрийцев за соотечественников; но я был совсем другаго мнения. Повидимому, это патриотическое чувство было во мне прирожденное; но впоследствии оно переродилось в ощущение космополитическаго характера и в любовь ко всему человечеству.

С живым участием прочел я осенью 1800 года «Историю 30-ти летней войны» Шиллера. Густав Адольф сделался моим идеалом; но и «Семилетняя война» Архенгольца очень занимала меня. Часто представлялся моему воображению,  в битве под Прагою, любимец мой Вильгельм, жених-привидение Леоноры, но только я не допускал в нем косы и локонов. Может быть, по этой-то причине я уже тогда решил, что, если суждено когда-либо осуществиться моим мечтам об авторстве, то предмет моего перваго творения будет взят из XVII-ro столетия.

Прибытие стараго Русскаго генерала, барона Дибича, разрушило все мои планы и дало окончательное направление моему будущему поприщу.

Я не в силах изобразить впечатление, произведенное на меня этим маленьким, невыразимо-уродливым существом. Я сравнивал его с болваном что в цирюльнях служит для надевания париков, с механической куклой, разгрызающей орехи, или с те-

4) От Парижа до Бенгалии, от Перу до Рима—самое глупое животное есть везде, по мнению моему, человек.


47

ми безобразными фарфоровыми фигурками, которыя ставятся иногда на обеденные столы. Но все это было лишь слабым уподоблением. Уже одно известие о прибытии Русскаго генерала потрясло всю мою нервную систему, и вдруг появление этой каррикатуры, этого олицетворения всех уродливостей, которыми обезобразил император Павел свою армию!

Дибич служил некогда юнкером в Прусском полку, находившемся в это время под командою Тиля и стоявшем в Варшаве. В Семилетнюю, войну он был уже офицером и, раненный при Цорндорфе, маленький, рыжеволосый забияка, прослывший за храбреца и дельнаго офицера, обратил на себя внимание Фридриха Великаго, который приблизил его к своей особе в качестве квартермейстерскаго помощника. В царствование Фридриха Вильгельма II-го, Дибич, в чине мaиopa, командовал баталионом фузилёров. Он стал известен какими-то изобретениями по военной части и получил, не знаю за какое сражение, орден pour le merite, но не был любим в Прусской армии, где слыл за пройдоху и мастера обделывать дела свои. В одном королевском предписании по ошибке он был назван подполковником; он поспешил отблагодарить за производство и тем предупредил исправление ошибки. Мало того, он не замедлил возвестить о таковой королевской милости всему обществу офицеров и, по примеру коронованных особ, отпраздновал счастливое событие дарованием пощады одному солдату, который был приговорен к прогнанию сквозь строй. Выведенный на чистую воду и осмеянный, он в сердцах покинул Прусскую службу и переехал в Poccию, вместе с своим старшим сыном, который уже успел посидеть за какой-то проступок в крепости, в Глаце. Дибич лишился на Рейне другаго, подававшаго блестящия надежды, сына. В уважение этого обстоятельства был помилован оставшийся в живых. Старик горячо привязался к младшему из своих сыновей, своему Ивану (впоследствии Фельдмаршалу], который считался в это время Прусским кадетом, прилежным, много обещающим мальчиком. Его уже несколько раз вызывали из Пруссии на Русскую службу.

Быстрым возвышением своим Дибич обязан был своему сочинению, в котором удачно изобразил особенности домашней жизни Фридриха II, и передал много о нем анекдотов. Император Павел пришел от этого в восторг, и новый пришлец сделался вскоре предметом особой внимательности Русскаго государя, к странностям и причудам котораго Дибич успел отлично применяться, с стоическим терпением вынося все его шутки и задирательства. Очень вероятно, что до приезда своего в Силезию Дибич сам недоумевал, какую роль разыгрывал он при дворе Павла, роль любимца или шута. Очень может быть, что того и другаго; тем более, что в глазах причудливаго самодержца роль шута была одною из почетнейших должностей стараго добраго времени, когда, как говорили, голова под колпаком с бубенчиками нередко видела дальше головы, осененной венцом. Но с дру-


48

гой стороны Дибич и сам был порядочный оригинал, настоящий характер котораго скрывался под крепкою оболочкою странностей. Мне кажется, что природа создала его скорее добрым, чем злым; но будучи хвастунишкою в высшей  степени, он  в  тоже   время был лукав, остроумен,   многознающ. Наушник,  раб по своим свойствам, он тем не менее одержим был честолюбием и всегда готов был подставить ногу тому, кто стоял ему поперек на дороге.  Император принял его   в свою  свиту  сначала  подполковником, потом полковником, сослал его потом в Сибирь, но на пути туда, в Твери, приятно изумил его производством в генералы и назначением командиром тамошняго гарнизоннаго полка. Вскоре потом Дибич был снова призван склонять колена у подножия трона, но вместо ожидаемаго удара от руки палача, он получил рыцарский удар посвящения   в командоры Мальтийскаго ордена. Наконец он был сделан третьим начальником Кадетскаго Корпуса, должность сама по себе незначительная, но доставлявшая ему честь  постоянных прямых  сношений с Государем. Так   разсказывал  мне  свою   историю   безчисленное   число   раз сам Дибич—справедливо или нет, не знаю, но   всякий раз разсказ его заключался припевом: «Император мне друг».

Теперь возникает вопрос: действительно-ли Дибич был нарочно послан Павлом I, чтоб привезти меня в Poccию, или, случившись в это время в Германии в отпуску по собственному делу, он пришелся кстати для исполнения прежних приказаний Императора и желания моих родителей? Что до него самого, то он всеми силами старался убедить меня в том, что он есть истинный представитель императорскаго величества, посредник его милостей, истолкователь его воли, настоящий посол, уполномоченный непосредственно навсегда усвоить мою особу Северной Империи.

Как скоро Дибич появился   в Карльсруэ, не было   ни о   чем более речи, как о предстоящем моем отъезде в С.-Петербург, и снаряжение этой эмиграции поглотило собою всю деятельность моих   домашних.   Хлопоты   о   приготовлении   меня  к   конфирмации сбили с ног нашего стараго школьнаго инспектора Регели (Rhegely) и, чтобы не отстать от него в усердии, я решился вызубрить исповедание веры, т. е. целых 50 страниц. Некто бежавший из Французскаго плена, Русский канцелярист был назначен мне  учителем Русскаго языка, а пользование насущным хлебом  было обусловлено для меня тем, чтобы в течении каждаго часа   я заучивал по 10-ти Русских слов и по два предложения. Учитель военных наук должен был обучать меня тактике и фортификации и перед отходом ко  сну экзаменовать  в военной   терминологии по бирке, и если количество моих ответов не соответствовало числу черточек на бирке, то недостающее отсчитывалось мне ударами по пальцам. Короче,   было приложено   всевозможное старание,   чтобы сделать из меня попугая, котораго можно было-бы   рекомендовать его новому хозяину совсем   готовым и не требующим  дальнейшей дрессировки.   Но изо   всех моих   мучителей  самая   трудная


49

должность досталась на долю парикмахера. Его тяжелая поденная работа имела почти неразрешимою задачею приведение моих кудрей в совершенное подобие парику генерала Дибича. Я был низведен на степень барана, который, после многоверстнаго мучительнаго переезда в телеге мясника, поступает наконец на бойню. Ну, думал я, хуже этого уж не будет!

За неудавшийся проэкт относительно ножниц я, согласно старинному Прусскому закону, по которому всякий неудачный самоубийца считался за дезертира, посягнувшаго на похищение у короля его собственности, т. е. своей души, был подвергнутъ такому строгому наказанию, что, сделавшись весьма чувствительным к страданиям временной жизни, никогда более не смел и помышлять о побеге в вечность.

За то меня обуял демон другаго рода: во мне пробудилась склонность к сатире, существования которой я до сих пор и не подозревал   в   себе. За причиненное   мне зло я стал   мстить малою войною, которую втайне объявил всем людским предразсудкам. Мне легка была разлука — не говорю с   родителями,  братом и сестрой 5), или с городом Карльсруэ — но с противной моей домашней обстановкой. Мое новое поприще я считал  жертвой,   приносимой интересам моих родителей, и эта мысль укрепляла меня в христианской покорности судьбе.   Родители   мои   сами   внушили мне это убеждение,   видя   в нем   сильнейшее   средство   побудить меня к дальнейшему самоотвержению; ибо они горячо любили меня и не сомневались в моей неограниченной привязанности  к ним, не смотря на то, что я воздержался от слез и с иронической улыбкой смотрел вперед в неблагоприятную будущность.

14 Января (1801) я простился с ними, напутствуемый благословениями всех жителей Карльсруэ, и сначала ожидал, что вот-вот совсем застыну от холода; но мало по малу мысли мои обогрелись, и я затянул песенку:

Malborough s' en va-t-en  guerre;

Dieu  sait quand reviendra 6)!

С генералом Дибичем и его дочерьми, которых он увозил из Силезии в Россию, я должен был съехаться в Варшаве. Сам же я был поручен непосредственному надзору Прусскаго ротмистра фон-Требры, и кроме того ко мне были приставлены бывший ротный хирург, слуга и старый гусар.

Какая-то особенная злая судьба тяготела над руководителями моей юности. Столкновения между обоими ревнивыми педагогами были неизбежны: ротмистр, подвергший сомнению авторитет генерала, подал первый повод к несогласиям и раздору.

5) Младший   брат мой Павел  (отец великой княгини Елены Павловны), родился в 1785, а сестра Луиза—в 1789 году.

6) Мальбруг в поход поехал, Бог весть, когда вернется!


50

Я не любил г. фон-Требру по следующей причине. Будучи моим первым военным учителем, он старался  заискать   во  мне тем, что, когда отец увлекался Формалистикою и туго  закручивал мне косу на самом темени, считая это отличительным признаком хорошаго солдата, Требра всегда несколько распускал ее сверху. Я плакал и кричал от операции, которой подвергал меня отец, но тем не менее  соболезновательная   предупредительность моего учителя казалась мне незаконною. С тех пор я перестал питать доверие к этому человеку и не ошибся; потому что он сбросил маску, лишь только город Карльсруэ остался позади нас, и выказал себя не только холодным и безучастным ко мне, но и враждебно-настроенным  к дорогим мне лицам.   Все  же  мне  нравилось, что он не льстил мне, как генерал Дибич; а потому легко может быть, что его обращение со мной   было  скорее   действием какой-нибудь неведомой мне воспитательной системы, чем его дурнаго характера. Состоя сначала в Саксонской, потом в Голландской и наконец в Прусской службе. Требра из-за ссоры с товарищем покинул полк моего отца; но,  вступив  в  брак  с фрейлиной моей матери, получил доступ в наш дом. 36-ти лет от роду, высокий и статный, с серьезным и  лукавым выражением в глазах, он казался столь же привлекательным,  как и внушительным. В разговоре он умел придавать своим словам вес и обнаруживал обширныя познания. Одной из его любимых тем была философия Канта.

Варшава, внезапно открывшись глазам моим среди окружающей ее пустыни, представляла собою величественное зрелище  а в недрах  своих   множество   утех.   Этот   саркофаг   падшаго  величия, этот вполне Славянский город, осужденный содержать и угощать пришельцев, совершенно для него чуждых, навеял на меня много философских дум. Сколько хотите рассуждайте о тамошней неурядице, которая была причиною падения Польши, а мне все-таки противна была эта недавняя чужеземная прививка к старому, гниющему стволу. Все эти Прусские чиновники, получавшие скудное жалованье и как шершни облепившие чужое добро, чтобы высосать из него последние жалкие остатки меда, пощаженные Жидами, эта Сальдерновская военная дисциплина с  Немецкими   командными   терминами, вся эта провинциальная мелочность, которую Прусаки насильственно навязывали доставшейся им стране, все это, казалось мне, подлежало очистительному изгнанию за одно с Еврейскою поганью, от которой так страдала Польша. В Варшаве я в первый раз был чествуем в высшем обществе,  именно  в  антинациональном  кружке,  собиравшемся  у   тамошняго  губернатора,   генерала фон-Кёлера, человека добраго и всеми любимаго.

В гостиннице, где мы остановились и нашли генерала Дибича, произошла первая распря между обоими моими приставниками, которая с тех пор то n дело возобновлялась, подобно ссоре двух обозных служителей из-за украденнаго барана.


51

Дочери генерала сравнительно со мною были уже зрелыя девушки, но оне оказывали мне дружеское участие, о котором я вспоминаю с благодарностию. Дальнейшее путешествие в их обществе происходило для меня приятнее чем до сих пор, но до Русской границы не представило ничего замечательнаго.

Когда наконец взорам моим представился город Гродна, возвышающийся на гребне холмов по ту сторону Немана, сердце мое сильно забилось, и  опасения, уже  давно   возбужденныя  мыслию   о Русской неволе, до такой степени стеснили мою грудь, что я почти задыхался. Еще шаг, и прощай на веки моя свобода! Так думал я. Но этот шаг с парома на берег, который должен был привести меня в воображаемое подземное царство тьмы и всяких мук, был прегражден распоряжавшимся в этом месте казацким офицером. Генерал Дибич  кричал,  бесился,   ссылался   на  особыя императорская приказания; казак указывал на неудовлетворительность наших паспортов и на свою  должность.   Наконец   прибежал,  задыхаясь и разсыпаясь в извинениях, таможенный инспектор, барон фон-Гирс, вероятно предуведомленный о предстоявшем моем появлении. Он пригласил нас  к себе   в дом, дождаться, как говорил он, извещения местных  властей и приготовлений к моему торжественному приему: по уверению генерала и его дочерей (с которыми не соглашался г. фон Требра), состоялось высочайшее повеление встречать меня повсюду с  почестями,  присвоенными  членам императорской Фамилии.

Действительно, вскоре на улицах поднялась суматоха. Не yспел я одеться и убраться, как явился второй начальник Гродненскаго Кадетскаго Корпуса, полковник барон Эльснер; он повторил мне извинения от имени всех властей и только тогда успокоился, когда генерал Дибич изъявил ему свое удовольствие за выказанное рвение и обещал не взыскивать с обитателей Гродны за то, что они не ожидали нас целых восемь дней, стоя по колена в снегу.

Наконец  приблизилась  длинная  процессия  военных и гражданских чиновников, в полной парадной форме, предводимая командиром квартировавшаго в Гродне мушкатерскаго полка, генералом, который говорил только  по-русски.   Он  подал мне письменный рапорт, после чего я, в сопровождении всех сановников,  был препровожден  на приготовленную мне в городе квартиру. Здесь я был  встречен  прекрасною   молодою  Полькою; но ея радушное приветствие было тотчас же прервано множеством ординарцев и дежурных офицеров, явившихся, чтобы представиться мне. Затем последовал роскошный ужин при соучастии множества незнакомых мне знатных гостей. За ужином я занял место возле моей прекрасной хозяйки. Образ ея снился мне потом ночью. На следующее утро мне были представлены офицеры гарнизона. Я встретил между ними много приличных молодых людей, из которых большая   часть  была хорошо образована; почти все владели Французским языком: в числе их было несколько Лифляндцев, хорошо


52

говоривших по-немецки. Не смотря на пристрастие императора Павла къ старопрусскому костюму, который всюду бросался в глаза, я и под этою внешностью замечал свойственное Русским изящество. Меня посетили потом все гражданские чиновники и представители дворянства в форменных мундирах, и тут я убедился, что тогдашние Русские Поляки гораздо равнодушнее относились к постигшей их участи, чем жители Прусской Польши, и что они были преданы императору Павлу. Напротив того; Pyccкие отзывались о нем, как о строгом властителе.

Парад мушкатерскаго полка, во время котораго генерал оказывал мне всяческия почести, произвел на мое юношеское воображение вполне приятное впечатление, и хотя каждый отдельно взятый солдат, в зимнем одеянии с голубыми лацканами и обшлагами, в узких белых штанах с высокими черными ботфортами, с галунною шляпою, низко надвинутою на лице поверх густо напудренной прически и длинной косы, был ничто иное, как размалеванная каррикатура, тем не менее в общем вид их был внушителен, почти воинствен. Заметить надобно, что именно этому самому полку, впоследствии получившему название Муромскаго, предопределено было судьбою выдержать столько жарких сражений под моим начальством; тогда же я далек был от предчувствия, что многим из этих цветущих молодых людей суждено будет умереть на моих глазах.

Воинския занятия во время моего пребывания в Гродне поочередно сменялись то осмотром тамошних заведений (наприм. Кадетскаго Корпуса, где в моем присутствии производились экзамены в Немецком языке), то большими ассамблеями и балами, на которых моя прекрасная хозяйка поставляла себе в обязанность знакомить меня с прекрасною половиною общества, съехавшагося изо всей окрестности. Итак не скрою, что пребывание в первом Русском губернском городе успело уже бросить более утешительный свет на будущность, представлявшуюся мне доселе в столь мрачном виде. Правда, все эти непривычные мне публичные парады и господствовавшая на них принужденность были мне по прежнему в высшей степени противны и тягостны; но меня вознаграждала за то особенная благосклонность моей прекрасной хозяйки, которая, между четырех глаз, отбросив в сторону всякие этикеты, прижимала маленькаго генеральчика к груди своей, с особенною нежностию гладила его по головке и старалась ему втолковать, что в мире сем сладкия эссенции никогда не доводится глотать без примеси к ним некоторой доли более горьких экстрактов, но что это не должно отвращать от наслаждения. Поэтому, в самый день этого разговора, я от души танцовал и чувствовал себя блаженным.

Таким образом, когда последовал сигнал к дальнейшему следованию, разставание сделалось для мена тяжело;  да и действительно, то, что мне предстояло испытать в зимнюю езду на курьерских, составляло резкую противоположность с Гродненскими празд-


53

нествами. Отсюда до Риги я только и видел одни несносныя, военныя представления, при чем картины в Гогартовском роде попадались так часто, что надоедали мне до тошноты. Самый день отъезда изобиловал подобными мучениями и, начиная с завтрака у коменданта до ночнаго въезда в Мерец, с казачьим конвоем и факельным освещением, я должен был претерпевать истинную пытку. За завтраком, между прочим, неприятно были поражены мои музыкальныя способности. Военные песенники оглушали меня, и выведенный из терпения этим гамом, я воскликнул: «Да это несноснее собачьяго воя!»—«Настоящая Русская музыка», самодовольно возразил мне комендант.

В Риге встретил я двух своих дядей, Людвига и Александра, и тетку; в их объятиях я спасался от через-чур тягостных церемоний: ибо как малое светило затемняется большим, так и я посреди этих высоких особ был избавлен от поклонения. За исключением нескольких парадов (между прочим полка, названнаго впоследствии Таврическим, котораго я сделался шефом, когда император Александр перевел меня в пехоту), я разделался с Ригою довольно дешево. Дядя, герцог Людвиг Виртембергский, уверил меня, что император Павел очень любит моего отца и что поэтому я должен ожидать себе больших милостей, что повидимому подтверждалось собственноручным письмом Императора, которое я получил на почтовой станции Торме в Эстляндии, в котором он выражал свое удовольствие по поводу моего ожидаемаго приезда.

Вечером 6 Февраля новаго стиля (1801 г.), прибыл я в С.-Петербург. Меня привезли в здание Перваго Кадетскаго Корпуса на Васильевском острову. Здесь я был встречен множеством разодетых офицеров и служителей, которые со свечами в руках проводили меня в богатоубранныя комнаты. В первой из них был накрыт на три прибора великолепно сервированный стол. Вскоре потом вошел генерал, весь в звездах и также в мундире Кадетскаго Корпуса. Он отрекомендовался мне первым директором онаго, князем Платоном Зубовым. Этот знатный и в царствование Екатерины очень влиятельный и могущественный человек с первых слов стал заверять меня в своей преданности и просит моих приказаний. Сначала я ощутил немалое поползновение поцеловать его руку, потому что г. фон-Требра уверил меня, что я буду воспитываться, как простой кадет и, следовательно, я должен был видеть в князе своего начальника. Но генерал Дибич не только удержал меня от этого, а даже, заслышав мое первое обращение к князю, шепнул мне на ухо: «Этого господина (den Kerl) не надо величать светлостью». Тут он был неправ, потому что Екатерина доставила Платону Зубову имперское княжество.

Я приободрился и постарался как можно приятнее занять этого очень любезнаго царедворца. Мне кажется, что он разстался со мною вполне довольный своим посещением:, но едва он отвернулся от меня, как генерал Дибич, схватив меня за руку,


54

чал: «Да знаете-ли вы, что это за человек? Это один из известнейших любимцев императрицы Екатерины; но теперь они в упадке. При дворе перед ним не извольте слишком расточать ваших любезностей!» Я возразил, что в придворных соплетениях я еще неопытен, как крестьянский мальчик.

На другой день рано меня разбудил парикмахер и соорудил на голове моей целое здание из пудры и помады. Потом меня облекли в совершенно новый светлозеленый драгунский мундир, с красным воротником и обшлагами и с золотым аксельбантом. В остальных подробностях наряд мой был такой же, как и тот, который привлек ко мне внимание уличных мальчишек; только надобно заметить, что вследствие поспешности обмундирования почти всякая часть туалета оказалась несоответствующею размерам моих членов.

Едва успел я убраться, как мне донесли о приезде графа Кутайсова. Этот господин, в красном мундире Мальтийскаго ордена, с белоснежным хохлом, как у попугая, был первым любимцем Государя. Турок по происхождению, в малолетстве попавшийся в плен, он вырос на глазах Императора в числе низшей придворной прислуги и был возведен в камердинеры, потом в обер-гофмейстеры. В России его ненавидели, но по-напрасну, так как ничем не доказано, чтоб он сделал какое-либо зло. Он показался мне добродушным. Он приехал ко мне от имени Императора осведомиться о моем здоровье и проводить меня к нему на аудиенцию.

Я тотчас же отправился с генералом Дибичем в Михайловский дворец, недавно выстроенный Павлом I-м близ Марсоваго поля. Вид новаго царскаго местопребывания, эта выкрашенная красной краской каменная масса, окруженная экзерциргаузами, представлял собою явную противоположность колоссальному зимнему дворцу, мимо котораго я только-что проехал. Тоже можно сказать и о невзрачной статуйке Петра Великаго, находившейся у подъезда Михаилйловскаго дворца сравнительно с памятником, сооруженным в честь основателя Русскаго могущества Екатериною Второю близ Невскаго моста на Сенатской площади. Этим памятником, за несколъко минут перед тем, я любовался.

Но все эти размышления разлетелись в прах, лишь только наша карета с громом подкатила ко дворцу, и один взгляд на побледневшее лицо моего спутника дал мне понять всю важность предстоящей решительной минуты. В самом деле, судорожная дрожь моего старика заставляла опасаться за его существование. Прикосновение его холодной руки, напомнившее мне командора в Дон-Жуане, убеждало меня, что Дибич напрасно толковал мне, будто Государь ему друг: в таком состоянии не приближаются к друзьям своим.

В то время, как я все это соображал, меня высадили из кареты, в которой я, можно сказать, почти-что лежал на лоне моего терпеливаго гофмейстера, так как сидеть не было возможности, по причи-


55

не высоких моих ботфортов. Потом стали мы маленькими прыжками подниматься по лестнице, и его дрожащее превосходительство воспользовалось этим медленным восхождением для преподания мне всякаго рода наставлений. Наконец, пройдя целый ряд зал и великолепных покоев, мы достигли заповедных дверей. Дибич боязливо творил молитву: «Боже, буди к нам милостив!»  (Nun, Gott sei uns gnädig); двери растворились, и предо мною в очию предстал Император, совершенно такой, каким я уже давно знал его по множеству портретов. Это был сухопарый человек средняго роста, с крайне-невзрачными чертами бледножелтаго лица;  крошечные глаза, верхняя губа обвисла, нижняя выпятилась вперед, нос короткий и приплюснутый. На нем был старомодный, синевато-зеленый мундир с простым красным воротником и такими же обшлагами, без лацканов, без золотых пуговиц и эксельбантов, и белаго сукна панталоны в высоких ботфортах.   Голова  густо напудрена, но коса не очень длинна. В прорези мундира вдета шпага. Одежда Императора не имела шитья, но левая сторона груди была украшена  двумя звездами. Не смотря на странное и  неприятное впечатление, производимое его внешностью во всей ея совокупности, взор Императора не имел ничего устрашающаго и даже показался мне добрым.

По данному мне наставлению, я должен был преклонить одно колено перед Самодержцем, но это никак мне не удавалось. Напрасно силясь согнуть жесткое голенище высокой ботфорты на левой ноге, я внезапно рухнулся на оба колена. От Императора не укрылось, чего стоило мне все это усилие и как твердо преодолевал я оное. Он улыбнулся, поднял меня обеими руками вверх, опустил на стул и сказал своим особенным хриплым голосом: «Садитесь, милостивый государь! Как вы провели ночь у нас? Что вам снилось?»

Ответ мой: «Ничего, Ваше Величество!»   повидимому, совершенно поразил генерала Дибича.

  «Да, да», поспешил я прибавить, подмигивая Дибичу: «Я слишком устал, и потому не видел никакого сна».

Дибич побледнел; но так как Император принял мой ответ милостиво, то взор его прояснился.

   «Вам понравится у нас», сказал Павел, оглядывая меня с ног до головы. «Сколько вам лет?»

   «Тринадцать, Ваше Величество».

  «Видели свет?»

  «Я имел честь  вам  доложить, что увидел  его  тринадцать

лет тому назад».

  «Не о том речь», возразил с улыбкою Император; «я спрашиваю, случалось ли вам путешествовать? Видали-ль людей и.....?

На этом я прервал его. Дибич побледнел снова; но я, не обращая на него внимания, объявил, что мало еще видал посторонних людей и никогда почти не покидал своего местожительства; «но», прибавил я, «люди везде одинаковы, и здесь такие же, как у нас».


56

  «Я этому рад», возразил от души засмеявшись Император, и черты Дибича озарились счастием.   «Я рад, что вы так скоро освоились с нами; а чего еще не знаете, тому скоро научитесь».

  «Ах, Боже мой!» воскликнул я. «Жизнь слишком коротка, чтобы научиться всему, чему мы должны и чему хотели-бы научиться».

  «Браво!» вскричал Император, значительно взглянув на Дибича и милостиво подмигнув ему. Затем он  быстро   встал   со стула и, послав мне поцелуй рукою, вышел приговаривая: «Очень рад, милостивый государь, вашему знакомству.  Подождите:   я  доложу об вас Императрице».

До слез разстроганный Дибич воспользовался этим промежутком, чтобы дать исход переполнившим его чувствам. «Благодарение Богу! Государь к нам милостив!» воскликнул он. И правда, в это время он не проявил ни малейшаго следа болезни, в существование которой меня посвятила нескромность дяди моего в Риге. Он говорил со мной по-немецки совершенно чисто и был любезен, нисколько не роняя своего императорскаго достоинства.

Императрица приняла меня радушно. Эта 40 летняя женщина имела величественную осанку, и на первый взгляд, в особенности издали, в ней было больше торжественной важности, чем приветливости. Глаза ея сверкали, и выражение лица менялось; но при ближайшем знакомстве оказывалось, что самыми кроткими чувствами одушевлялись прекрасныя, правильныя и как зеркало светлыя черты ея лица. Она была высокаго роста, крепкаго, но в тоже время изящнаго сложения; всегда безукоризненный наряд, в соединении с прекрасным станом, придавал ей вид моложавости.

В нескольких шагах от меня она остановилась и сказала своему супругу, пристально глядя на меня: «Il al'air bien nourri!» 7). Император отвечал: «C'est un joli garcon» 8).

Слыша, что разговор ведется по-французски, я поспешил проговорить на этом языке приветствие, которое затвердил со слов г. Рикордо и девицы Беллонд. Император прервал меня и поспешно спросил:

Это вы дома научились так хорошо   говорить   по-французски?

  У Француза, Ваше Величество.

— Ну, так вы скоро научитесь и по-русски.

  Трудно.

  Почему вы это знаете?

  От моего Русскаго учителя.

  Разве он нашелся у вас в Карльсруэ?

  Точно так, Ваше Величество.

  Ну, право, это прекрасно!   вскричал Императоръ.   хлопая в ладоши и, обратясь   к моей тетке,   сказал:   «А наши молокососы весь свет изъездили и не  привезли с собой столько, как этот ребенок, воспитанный дома!»

7) Он прездоровенький!

8) Да, он красивый малкчик.


57

Едва владея собою, я через чур развязно вмешался в разговор: «Ваше Величество совершенно ошибаетесь; я боюсь, что не выдержу экзамена, но буду прилежно учиться и, может быть, наверстаю то, чего мне недостает».

  Браво, браво! повторял Император  в продолжение нескольких минут почти безпрерывно,  и  потом сделал еще несколько замечаний относительно путешествий.   Тут  я необдуманно обнаружил одно знание, запечатленное в моей памяти разговорами с г. фон-Треброю; оно повлекло за собой такую неблагоприятную перемену атмосферы, что улыбающееся мне солнце чуть было не затмилось навсегда.  «Знаете, Ваше Величество», сказал я, «путешествия не делают человека умнее».

  Почему вы так думаете? спросил Павел с улыбкою.

  Да потому   (возразил  я,  почти удивленный, что Император мог еще в этом сомневаться),  что   Кант никогда не выезжал из Кенигсберга, а мысль его обнимала весь мир.

При этих словах лице Императора омрачилось. Быстро сменявшаяся одно другим ощущения, подобно издали приближающейся грозе, обнаружились припадком одышки, и вдруг он сильно топнул ногою.

  А что такое, маленький человечек, знаете вы о Канте? сурово спросил он меня.

К счастию, как молния блеснула в голове моей мысль о решительном отвращении Павла ко всем философам. Эта мысль, придя ко мне на помощь, оказала мне услугу, и колебавшиеся весы императорских милостей окончательно потянулись на мою сторону.

  Я ничего не знаю об его творениях. Ваше Величество, отвечал я, — они для меня иероглифы;   но  он сам сделался историческим лицом, и его не обходят молчанием в классах истории.

Я попал прямо в цель. Император судорожно расхохотался. C'tst excellent! 9), повторил он по крайней мере тысячу раз, схватил меня за обе руки, сильно потряс их, повернулся потом как-то судорожно к Императрице, снова захохотал изо всей мочи и, как бы довольный собою, ударил себя несколько раз в грудь.

  Savez-vous' que се petit dröle a fait ma conquete? 10), сказал он и вышел, послав еще раз мне рукою поцелуй  и напевая какия-то трели.

Слова: «J'en suis charmee» 11) замерли на устах моей встревоженной тетушки. Следя за удаляющимся Императором, она, казалось, с безпокойством вдумывалась в причину этой странной выходки. Потом, обратясь ко мне, она произнесла скороговоркой, полу-кротко, полу-серьезно и слегка грозя мне пальцем: «А все же ты маленький смельчак! Сыночек мой, ведь здесь слова взвешиваются

9) Превосходно!

10) Знаете ли вы, что этот маленький чудак совершенно завоевал себе мое расположение?

11) Я в восхищении.


58

строже, чем в Карльсруэ. Да и вообще ребенку приличнее молчать чем слишком много говорить. Прими это к сведению, если хочешь быть счастлив».

— Ах! возразил я,— вне   отечества   для   меня нет счастия; но воля родителей для меня священна.

  Это хорошо с твоей стороны, а потому молчи, коль скоро их любишь.

  Хорошо, я буду   нем,   как  рыба; но смею ли сказать еще

одно слово в мое оправдание?

  Ну, что такое?

  Притворно-наивный тон будет мне не по душе. — Кто тебя принуждает к тому?

— Генерал Дибич, который того мнения, что его любил Фридрих II, и следовательно.....

При этих словах Императрица вздрогнула, как от электрическаго удара, зажала мне рукою рот и вскричала:

  Ради Бога, только не надо подобных разсуждений! Ты доброе, невинное дитя;   но тебя надо   заботливо  охранять, чтоб ты не обжегся на огне.—При этом она с любовию прижала меня к себе и нежно поцеловала; я вполне сознал, что слова ея проистекли прямо из сердца и что этим движением она как бы хотела укрыть меня в своих объятиях от невзгод, о существовании которых в то время я и не подозревал.

Верно то (в чем я уже тогда был совершенно убежден), что я внезапно и незаслуженно приобрел благорасположение этой столь непохожей друг на друга царственной четы.

*

 

Во мне, ребенке, вдруг признали новаго царскаго любимца, и ничто так не подтверждало этого мнения, как низкие поклоны придворных.

Когда я с генералом моим сходил с лестницы, то он, задыхаясь от счастия, бросался мне на шею, и при этом радостном движении с него слетел парик. Готовность, с которою и поспешил услужить ему, подняв парик, доставила мне при этом случае даже поцелуй в руку от моего гувернера, в глазах котораго кончик пальца, осчастливленный прикосновением Императора, был уже своего рода святынею.

Едва прибыл я домой, как мне передал камерпаж от имени Императора Мальтийский орден (высшее отличие, которое только мог пожаловать мне Государь), и вслед за тем покои мои наполнились безчисленными посетителями. Когда наконец весь этот рой придворных и высших военных чинов отхлынул, я обратился к генералу Дибичу с очень естественным вопросом: «Что собственно вся эта комедия означает? За что все эти незаслуженныя почести, и разве так приказано Императором?»

Генерал сообщил мне, что Его Величество, когда я остался один с Императрицей, призвал его к себе, благосклонно пожал


59

ему руку и сказал: «Благодарю вас, генерал, за сопровождение принца; он теперь мой навсегда. Он превосходит мои ожидания и будет, я уверен, вполне соответствовать моим намерениям. Я теперь приставляю вас к нему; вы должны быть всегда с ним, никогда без него. Ваше усердие для меня весьма важно; я полагаюсь на вас и пребываю к вам благосклонен».

  Что при таких  обстоятельствах,  продолжал  Дибич, люди за вами ухаживают, будет вам понятно.  Но позвольте одно замечание: не доверяйте никому,  ибо они все лукавы, как кошки, и до тех только пор не выпускают когтей,  пока над ними плеть

господина.

  «Но, Боже мой!» возразил я, «разве не естественно с их стороны желание спровадить  такого  чужестраннаго выскочку, как я? Признаюсь, ваше превосходительство, я этого не могу понять и буду просить Императора, чтоб он сделал меня  простым  кадетом, как это прежде предполагалось».

  «Это было-бы прекрасно!» возразил Дибич, полу смеясь, полуиспуганно. «Воля  Монарха  закон, и нам непристойно судить об его приказаниях. Что касается до того, чтоб быть вам кадетом. то это — выдумка вашего господина фон-Требры, чтобы вы не слишком зазнавались. Я же ему прямо сказал, что это дело не подходящее, ибо тут нам приходится бороться с излишним   смирением, а оно не соответствует здешнему климату. Правда, местопребыванием вашим был назначен Кадетский Корпус; но вы могли заключить из образа действий его начальника, князя  Зубова,   что с той минуты, как вы переступили порог корпуснаго здания, оно сделалось не более, как вашим дворцом, и Его Величество желал только его возвысить пребыванием в нем принца».

Ах, ты лисица! подумал я. Ты смеешься над Русскими   вельможами; а сам, выскочка, того не замечаешь, как ты  себя  унизил  этой   лестью   перед 13-ти летним мальчиком, которую  ты расточаешь ему из одного уважения   к  милостям  Императора. И правда: еслибы Русские повально ненавидели всех иностранцев. это было-бы им простительно, благодаря образу действий Павла I-го. В его царствование все высшия должности были открыты чужеземным проходимцам, тогда как оскорбленный Русский человек в справедливом негодовании, с уязвленным чувством гордости, скрывался в отдаленных углах своей родины. И все-таки,  не смотря ни на какия обстоятельства, врожденная добродетель гостеприимства оставалась господствующею в этой стране; ибо  иностранец,   заслуживающий малейшаго уважения, всегда находил  в  ней   самый радушный и любезный прием.

В первый же вечер, после всех этих скучных визитов, я искал отдохновения в комнатах генерала, в веселом кругу знакомых, собравшихся в его семействе. Мне очень памятно, что там играли aux petits jeux и что было очень весело. С одной молоденькой девушкой, которая, представляя Психею, выбрала меня в свои Купидоны, я, в юношеской невинности, обошелся, может быть, фа-


60

мильярнее, чем допускала благопристойность. Эта, другая-ли причина, или наконец отвращение  г. фон-Требры к вечерним собраниям у Дибича, только он доложил моей тётушке о совершаемых яко бы у Дибича безчинствах: Купидон уже никогда более не видал своей Психеи.

Утром роковаго следующаго дня, не успел я вдоволь понежиться в своей пуховой постели, как г. фон-Требра, отдернув занавеси, предстал предо мной с строгим выговором за вчерашнее мое неприличное поведение. Я же об нем совсем не помнил и, сознаюсь, никак не мог понять причин, за что строжайшая и серьезнейшая обер-гофмейстерина моей тетки, графини Ливен, к которой я явился в первый раз засвидетельствовать почтение, присудила мою соучастницу во вчерашней игре к розгам и объявила, что при первом случае я должен ожидать такой же милости от высокой руки Императрицы. Это поразительное известие немало испугало меня, и не то, чтобы я опасался за свою шкуру, а скорее за честь облеченнаго в победоносно-воинственный драгунский мундир и вновь испеченнаго Мальтийскаго рыцаря. Между прочим заверение старой статс-дамы убедило меня в происках моего гувернёра.

Сделав несколько парадных визитов в городе, я опять приехал в императорский  дворец, с тем чтобы увидеть тётушку, к которой и подошел не без некотораго сердцебиения; но страшное предчувствие не оправдалось, и я был принят ласково. По видимому, я напомнил ей собою любимаго брата, и слезы показались в ея глазах. Я поцеловал ея платье, но она крепко обняла меня. Конечно, не обошлось без нескольких ласковых увещаний. Она неблагоприятно отозвалась об обществе, собиравшемся в здании Кадетскаго Корпуса и объявила, что назначит мне другое местопребывание.

Вслед за тем я приветствовал моих милых кузин. Из них Maрия была уже 15-ти лет и, стало быть, для меня особа внушающая, но тем не менее такая кроткая и добрая, что и сейчас же почувствовал к ней сердечное влечение. Она обладала сочувственным, нежным сердцем. Непреложным доказательством того служило ея всегдашнее опасливое пребывание на стороже, чтобы заблаговременно предупреждать всякий возможный с моей стороны промах и тем предохранять меня от затруднительнаго положения. Ея сестра Екатерина, одних лет со мною, нравилась мне менее. Мрачная и скрытная, но преждевременно развитая и сознававшая это, она отталкивала меня своею чопорностью. Обе великия княжны были прекрасны. Первая имела черты матери: вторая, когда говорила, была похожа на отца, но, к удивлению, на перекор этому сходству—все-таки очаровательна 12). В течение различных перипетий этого дня я наконец столкнулся

12) В Немецких книгах передается слух, будто великую княжну Екатерину Павловну прочили в супруги принцу Евгению. Они были однолетки.


61

в первый раз и с наследником  престола. Сколько  доброты и любезности светилось во взорах Александра!

Прелестный 23-х летний юноша мимоходом проговорил мне какую-то любезность, более, чтоб сделать удовольствие своему отцу, чем во внимание к моей собственной маленькой личности; но его обращение со всеми окружающими внушило мне к нему полнейшее обожание. Кружок, в котором я его приветствовал, был полон государственными сановниками.   Между   ними я услыхал  фамилию одного героя, прославившагося под командою Суворова в Италии, и восторженно воскликнул: «Так это знаменитый князь Багратион?» Александр улыбнулся моему, может быть,  несвоевременно  выраженному любопытству, однакоже подвел меня к нему, и князь, которому, как  я   видел,   моя  восторженность   понравилась,   взял меня ласково за руку и, указывая на великаго князя, сказал: «Если вы хотите, принц, видеть что-нибудь замечательное, то вот смотрите на восходящее солнце России».

Константин, младший брат наследника, мускулистаго, коренастаго телосложения, с цветущим румянцем на щеках, очень походил на отца и считался вообще уступающим в кротости Александру.

Я пробыл  во дворце  столько времени, что едва имел время до вахтпарада сделать визит генерал-губернатору.

На возвратном пути из губернаторскаго дома мне встретилась императорская лейб-гвардия, роскошно освещенная лучами солнца. Офицеры были в зеленых мундирах, украшенных довольно простым шитьем и эксельбантами, в белых панталонах и ботфортах и имели на головах шляпы с узкими галунами, а в правой руке так называемые эспонтоны; зеленые мундиры рядовых были, напротив того, богато испещрены галунами, а заостренныя старопрусския   из томпаковой   жести шапки   придавали   им   поистине величественный вид и так блестели на солнце, что ослепляли зрителя. Но с другой стороны, дальнейшия принадлежности этого   наряда, в виде густо напудренной прически и кос длиною в аршин, равно как и старомодный покрой мундиров, придавали всему зрелищу, если смотреть на него вблизи, вид собравшейся   на потеху публике  толпы комедиантов. Однако возникновение этой идеи тотчас же подавлялось страшной серьезностью, написанной на всех лицах;  а строго размеренный, торжественный  шаг, как-бы   нарочно удалявший  близкую цель марша в безпредельное   пространство, скорее заставлял думать, что они совершают похоронное шествие, или сопровождают на казнь преступника, а не идут на ежедневную смену караула.

На первых парах я не встречал самого Императора на этих парадах; впоследствии, на одном из них, мне были оказаны воинския почести.

В течении этих первых дней моей Петербургской жизни я был представлен великим княгиням Елисавете и Анне, супругам Александра и Константина. Первая, бывшая принцесса Баденская, была прекрасна и любезна, и в тоже время отличалась самым кротким


62

характером. Последняя была, пожалуй, еще больше поразительной красоты, но все же не могла заслонить собою прелестей Елисаветы.

Вечерния собрания Императора, присутствовать на которых я также получил приказание, состояли большею частию из всех членов царской фамилии, находившихся на лицо в Петербурге, за исключением великой княжны Анны и ея двух братьев, Николая и Михаила, которые, за малолетством, оставались в детских комнатах. Из других обыкновенно присутствовавших лиц, между которыми гофмейстерина графиня Ливен была единственною дамою, я помню только военнаго генерал-губернатора графа Палена, статнаго, высокаго господина преклонных лет, с приятным, хитрым, но в тоже время внушительным лицом; графа Строгонова, Нарышкина и графа Кутайсова. Действительный тайный советник и сенатор старик Строгонов, казалось, был любимцем Монарха. Он слыл за остряка и очень умнаго человека, а низенькая, сухопарая и скорченная фигура придавала ему вид настоящаго дипломата. Обер-каммергер Нарышкин, котораго в императорском кружке часто называли в шутку кузеном (так как мать Петра Великаго была из его фамилии, чем он немало чванился), почитался и тогда уже привиллегированным придворным шутником. Он был тучен и приземист; на устах его, как у балетных танцовщиков, всегда порхала любезная улыбка. Все эти господа, за исключением графа Палена, носившаго белый мундир, являлись в костюме Мальтийских рыцарей. Генерал Дибич своим постоянным присутствием был обязан, вероятно, мне. Хотя я никогда не распрашивал его на счет этого щекотливаго обстоятельства, но его ничем невызываемыя старания убедить меня в противном прямо приводили меня к этому заключению.

Всякий раз, до начала собрания,  вся императорская фамилия заходила в покои к моей тетушке; мне также было приказано туда являться. Живо помню я, как, ровно в половине седьмаго, с шумом распахивались обе половинки двери, и появлялся Император; как он потом, с легким наклонением головы, проходя мимо собравшихся, отдавал низкий поклон Императрице, ласково кивал великой княгине Анне и затем почти всегда с особенным благоволением быстро подходил ко мне, много меня распрашивал, часто смеялся над моими ответами, иногда хлопал в ладоши и, вдруг повернувшись к Императрице, подавал ей руку и открывал шествие в гостиную. Тогда я, конечно, скромно оставался один назади, пока суровая старая графиня Ливен, тогда столь ненавистная, впоследствии столь сердечно любимая, говорила мне: «идите же!» и выталкивала меня в дверь. Гости встречали Монарха в не очень просторной парадной гостиной с натянутым благоговением. Долее всех разговаривал он, обыкновенно, с военным генерал-губернатором и часто шептал ему на ухо что-то, при чем граф Пален, принужден был наклоняться к нему, обменивался несколькими словами с графом Строгоновым и потом каждый раз обращался к генералу Дибичу, к великой досаде, как я ясно ви-


63

дел, всех остальных присутствующих, отводил его в сторону и, часто указывая на меня и пожимая ему руку, обнадеживал заверениями в своей благосклонности.

Лишь только Император оборачивал лицо, тотчас же просветлялись мрачныя черты всех гостей, и вновь представляли выражение полнейшаго удовольствия. Однажды Строгонов и Нарышкин пустились взапуски друг перед другом любезничать со мной; я же, помня умное наставление моего гувернёра ни с кем, кроме самого Императора, не быть слишком разговорчив, отделывался одними да и нет и, наконец, на слишком назойливые вопросы отвечал, что «считаю себе не по плечу разговоры с дипломатами и остряками, так как я еще только начинающий службу драгун».

Эта выдержка из упражнений, которыя задавались мне в школе моего лукаваго гувернёра и были так удачно разсчитаны  на весь придворный персонал,  произвела самое благоприятное впечатление на сердце Императора. Он опять одобрительно потер руки и подал знак,  чтоб садились.  Сам он сел с Императрицею  на софе; все прочие уселись вокруг стоявшаго перед ними круглаго стола, я же должен  был поместиться   прямо  против   Государя. Он часто взглядывал на меня, милостиво подмигивая, и почти вовсе не говорил  с своим семейством,  а с одним только  графом Строгоновым. Даже мой ребяческий ум был поражен при этом разговоре  удивительными неожиданностями в суждениях  Императора, и я должен сознаться, что они всегда служили  мне матерьялом разнообразнейших  вопросов,  которые предлагал я генералу Дибичу на возвратном  пути. Хитрый придворный приходил от них, в немалое смущение. Лучшаго учителя в искусстве каверз и козней я-бы не мог найти. Его правила, тем более  вразумительныя, что имели за собою неоспоримую основательность, в сущности сводились к тому, что должно во всем примениться к обстоятельствам,  с властелином  не ссориться  и принимать   в разсчет  даже  его прихоти. «Только действуя  таким  образом», прибавлял он успокоительно, «можете доставить удовольствие вашим  родителям  и принести  им истинную  пользу,  притом же ваш первый долг быть признательным к Императору,  который так вас любит».

В подобных наставлениях Дибич был неистощим, пока мне не удавалось, наконец, направить поток этих сообщений в море трогательнейших излияний по поводу того, как глубоко он тронут и каким проникнут чувством благодарности к Монарху за его дружбу лично к нему.

Гораздо честнее действовал г. фон-Требра: он чуть не кулаками старался доказать мне негодность своего соперника.

Но вернемся к Императорским вечерним собраниям. Будучи, впрочем, тоже верным воспроизведением привычек Фридриха II-го, эти собрания сами по себе не представляли ничего замечательнаго и состояли лишь в том, что безпрерывно разносились разныя закуски, при чем Император выпивал несколько рюмок вина и бы-


64

вал словоохотлив. И так как все у него делалось по часам, то вдруг он поднимался с места, и в тоже время все, как бы вследствие электрическаго тока, вскакивали на ноги. Тогда он удалялся на одну минуту и, возвратясь, подавал Императрице руку, чтобы идти к столу, накрытому в соседнем зале. Ужин начинался в половине девятаго и оканчивался ровно в девять. Обыкновенно к числу упомянутых гостей за столом присоединялись две дежурныя придворныя дамы и один генерал-адъютант. Я заметил, что граф Строгонов всегда садился против Императора, по сторонам котораго, с одной, сидела Императрица, с другой великая княгиня Елисавета. Мое место было между великой княжной Mapией и графиней Ливен. За каждым стулом стоял паж, за стулом Императора два камер-пажа в малиновых кафтанах (украшенные малым крестом Мальтийскаго ордена; они ожидали выпуска в армию капитанскими чинами). На одном конце стола стоял, облокотись нa свою трость, пажеский гофмейтер, чином полковник, на протпвоположном обер-гофурьер Крылов, тоже в чине полковника и оба Мальтийские рыцари.

Разговаривали за ужином мало: блюда в таком обилии следовали одно за другим, что не то, чтоб разговаривать, а едва доставало времени отведать кушанья. Легкое прикосновение Императора к стоявшему против него блюду с разным мороженым служило обыкновенно предварением близкаго вставания из-за стола, что и происходило неизбежно по первому удару заповедных девяти часов.

На одном из таких ужинов произошел случай, имевший значение в моей судьбе. Не успели мои губы коснуться упомянутаго мороженаго, представлявшагося моим жадным взорам во образе всевозможных плодов жаркаго пояса, как я заметил, по жестам молодой прислуги, что вскоре надо будет вставать из-за стола. Освободить свои запутавшиеся в скатерти шпоры, при этой быстрой перемене декораций, было нелегкою задачею; а потому, когда стоявший позади паж неосторожно выхватил из-под меня стул, то сила сообщеннаго мне при этом движения, встретя сопротивление силы, привязывавшей меня к столу, придала моему телу такую центробежность, что я со всего размаху шлепнулся на-пол. Мне и самому невозможно было удержаться от смеха, и я видел, еще не поднявшись с пола, как Император подал пример ко всеобщему хохоту. Но внезапно лице его нахмурилось, он сурово что-то заметил великому князю Константину, спросил меня с участием, не ушибся-ли я и с недовольством быстро вышел из залы.

Графиня бросила на меня сердитый взгляд, тетка проговорила уходя: «Vous etes un etourdi, mon ami» 13); великие князья продолжали смеяться. Mapия пожимала плечами, глядя на меня с состраданием, а господа придворные при прощаньи кланялись мне еще ниже, чем прежде. Я остался, наконец, с одними пажами, которые, не об-

 

13) Ты ветрениик, мой друг.


66

ращая никакого внимания на маленькаго императорскаго любимца, толпою кинулись на конфеты, оставленныя по заведенному обычаю в жертву их хищничеству, и я им в эту минуту больше завидовал, чем венцу Императора.

Но что за причина, что мне пришлось разыграть роль пономаря в церкви и оставаться в ней, пока не погашена последняя свеча? Причина та, что генерал Дибич был поспешно потребован к Императору и долго там оставался. Когда он, наконец, воротился, проводил меня до кареты и вместе со мною вошел в нее, то вдруг, покинув свое место, он стал на колени, прижал лицо свое к моим рукам и, орошая их слезами, заговорил, как пьяный: «Возлюбленный, добрейший господин! Что я сделал! Возможно-ли, постижимо-ли, вероятно-ли это?»—«Да что же это, ваше превосходительство! Что еще новаго?» вскричал я с нетерпением.

— «Ах! чтоже, как не то»,отвечал Дибичъ, сильно вскрикнув и покрывая мои руки новыми поцелуями, «что вас ожидает велико-княжеский титул, штатгальтерство, вицекоролевство!»

Куда-бы он зашел, если-бы я не утишил этой бури тем, что засыпал его вопросами, отвечать на которые он тогда еще не считал своевременным. Но к тому времени, как мы приехали домой и были встречены слугами, у него успело вырваться заключительное, полное тяжелаго значения и тревожившее меня даже и во сне восклицание: «Он хочет вас усыновить!»

Я не берусь изследовать весь процесс развития тех идей, который привел Императора Павла к таким видам на мою личность. В то время я не сознавал всего их объема, а впоследствии не мог собрать никаких положительных доказательств того, в чем меня с таким убеждением уверяли. Но, сопоставляя мои тогдашния и позднейшия сведения, не сомневаюсь, что какая-нибудь тайна этого рода, известная только немногим доверенным лицам и ушедшая в ту самую могилу, в которую сам он вскоре сошел, необходимо существовала. Отлагаю до другаго, более удобнаго случая обсуждение этого вопроса, теперь же укажу на то, что и тётушка моя безпокоилась на счет моей будущности, так как в данных обстоятельствах слишком разительная перемена счастия была бы для меня опаснее самой положительной монаршей немилости. Да и сам граф Пален впоследствии говорил, что он обезопасил меня, отклоняя Императора от слишком скорых решений в мою пользу. При первом свидании с тётушкою я опять не услыхал от нея ничего такого, что могло-бы меня потревожить. Ея расположение ко мне ежедневно возрастало; но, непохожее в этом отношении на расположение Императора, оно было свободно от побочных разсчетов. Меня, однакож, удивила страстность, с которою она меня обняла, при чем даже не могла удержаться от слез. Родственное-ли участие, грусть ли и опасение за мою будущность, или какия-либо необъяснимыя. высшия влияния были причиною той сильной любви, которую она оказывала мне в течении  всей своей жизни, — все


66

равно: чувства ея во всяком случае истекали из чистой, ангельской души.

Даже и в этих отношениях моих к Императрице проявилась необычайность, присущая всей моей жизни. Всегда она была исполнена самой горячей материнской любви ко мне. С одинаковой силой она была привязана к ребенку, юноше, взрослому мужу, и беззаветная эта привязанность, заставлявшая ее гласно называть себя моей второй матерью, также ясно высказалась в нежности, с какой она теперь прижимала меня к сердцу, как и в последних строках, которыя она посвящала мне, уже лежа на смертном одре! Но повода к этому необъяснимому участию—где я должен искать? Какия притязания я мог иметь на такое безпредельное ея благоволение ко мне? Еще более (и этим признанием и хочу доказать, как ея высокое нравственное значение, так и мою собственную безкорыстную преданность ей), именно эта матерински-любящая меня тетка вечно задерживала колесо фортуны, так часто готовой осыпать дарами своего любимца. Вечно, ея строгая добродетель, часто переходящая в излишнюю требовательность, противилась всякому, даже самому справедливому порыву моего оскорбленнаго достоинства, и священная для меня воля ея всегда налагала на мое честолюбие тягостныя оковы. Но она знала и любила меня. Все наследство, которое она завещала мне—кольцо, но вместе с ним обилие безценных, неизгладимых воспоминаний.

Если я здесь снова на минуту покинул настоящее, чтоб забежать в будущее, то это надо приписать важности предмета. Вернемся опять к сценам тех неожиданных противоречий, которым этот разсказ преимущественно посвящен.

Я упоминал о намерении тётушки приискать мне особую, вне Кадетскаго Корпуса, квартиру. Это значило поступать наперекор повелению Императора, назначившаго непосредственным моим надзирателем служащаго в этом заведении генерала Дибича. Но тогда уже многое делалось вопреки воле Императора, и приказания его ловко бывали обходимы. Так было и тут. Мне отвели первый этаж ближайшаго к Кадетскому Корпусу дома, находившагося на Васильевском острову, в 1-й линии. Близость к заведению должна была удоилетворять желаниям Императора, удаление же от кадет— требованиям приличия;  но генерал Дибич был недоволен этим распоряжением и не без причины видел в нем следствие каких-либо происков г. фон-Требры. Скоро это навлекло мне действительныя неприятности.

Однажды после обеда я подучил собственноручную записку от тетушки, в которой меня, по приказанию Императора, звали на концерт. Каково же несчастие! Генерала Дибича не было, а г. фон-Требра отнюдь не хотел допустить, чтоб послали за Дибичем. На мои представления, что я без него не решусь предстать пред Императора, мой гувернер отвечал все сердитее и наконец, когда потерянное время не представляло уже надежды на успех, он вскричал с запальчивостию: «Ну, так напишите ему от моего


67

имени!» Я так и сделал; но Дибич не пришел, и я должен был отправиться с одним г. фон-Треброю. Ему этикет воспрещал появление при дворе, и он с досадою покинул меня на волю судеб у дверей концертной залы. Уже слышались знакомые мне звуки любимой увертюры Императора из Ифигении Глюка, и лишь только я отворил дверь, меня встретили предупреждающие: ссс!

Опоздать к назначенному сроку было в глазах Павла преступлением; но нет правила без исключения.

«Непостижимо!» шептали друг другу на ухо присутствовавшие, когда Император, при входе моем, милостиво со мной поздоровался, извинился, что концерт начали без меня и пригласил занять свободное место в первом ряду кресел, возле великой княгини Елисазеты. Так как мой стул находился на правом фланге, который огибался в виде полукруга вторым рядом кресел, то в образовавшемся тут узком пространстве я очутился соседом одной прехорошенькой дамы; наши колена соприкасались, и частыя извинения с моей стороны подали первый повод к разговорам во время антрактов. Наряд этой соседки был в высшей степени изящен, блеск ея драгоценных камней давал повод заключать о ея знатном происхождении; а то обстоятельство, что ея драгоценности бросались в глаза не количеством, а качеством, доказывало, что вкус этой прекрасной лилии направлен к простоте. Да позволят мне избрать царицу цветов для обозначения моей покровительницы, играющей в этой истории слишком видную роль для того, чтоб я мог оправдать свою оплошность, что тогда же не осведомился об ея имени, да и впоследствии не узнал его.

Еслибы меня заставили сказать тому причину, то я со стыдом должен бы был сознаться, что она произвела на меня непостижимое впечатление, которое я боялся обнаружить распросами, а потому и не решился на них, пока было еще время; впосдедствии же от меня скрывали ея имя по причинам, которыя я подозревал, но никогда не мог вполне разъяснить.

Попеременно отвечая, то на вопросы великой княгини, то на ея, иногда я и сам заговаривал, и мое любопытство на счет старомодно-костюмированных артистов, стоявших перед нами и, не смотря на их непривлекательную внешность, поражавших наш слух самыми восхитительными звуками, было удовлетворяемо отчасти великою княгинею и вполне ею.

Внезапно появилась среди этого кружка певцов величественная красавица, вошедшая под руку с мущиною небольшаго роста; оглушительныя браво и аплодисменты Императора встретили ее прежде, чем она успела издать первыя ноты своего очаровательнаго голоса. То была Шевалье, о которой говорили, что Император, не ограничиваясь публичным изъявлением восторга пред ея искусством, приносит дань восхищения ея прелестям. При дворе подобныя вещи не составляют ни для кого тайны; а потому и удивительно, что я узнал об этом уже юношею, а в то время, будучи ребенком, также мало понимал это, как свои соб-


68

ственныя, столь часто одушевлявшия меня чувства, настоящее свойство которых я никак не мог себе объяснить, не смотря на рано добытую опытность и на робость и застенчивость, которыя овладевали мною каждый раз при взгляде на хорошенькое женское личико.

Оставим, однакоже, эту сцену, заключившуюся, как и в прошлый раз, ужином, но только теперь без катастрофы с моей стороны, и перенесемся в мою квартиру, где на другое утро, едва покинул я постель, как уже передо мною стоял генерал Дибич.

Малейший человек весь был красен от гнева и, признаюсь, имел право: ему даже не передали моей записки, а спрошенный о причине этого слуга объявил напрямик, что г. фон-Требра запретил передачу и взял записку назад. Через это Дибич не попал на концерт и считал себя уже в немилости у Государя. Успокоительное уверение с моей стороны, что его отсутствие не было замечено, только умножало его досаду, вместо того, чтобы ее успокоить, и только моим. присутствием удерживались в границах приливы его желчи. Но едва я удалился, чтобы переодеться, как услышал рев словопрения между двумя ревнивыми педагогами. Все громче и громче раздавался крик, и только что я окончил свой наряд, чтобы ехать ко двору, как вбежал слуга и, задыхаясь, закричал: «Господи! Они схватились за волосы!»—«Боже мой!» воскликнул я, «в таком случае г. фон-Требра погиб!» Действительно, хотя он обладал силою, но за него можно было ухватиться, тогда как маленький Дибич на дню столько раз терял свой парик, что ему и теперь ничего не стоило оставить его в руках противника. Правда, генерал Дибич, лишенный парика, лежал под столом; но и разорванное платье неприятеля свидетельствовало об ущербе, понесенном в кулачном бою, на исход котораго не без злорадства смотрел я сквозь замочную скважину, вместе с моим хирургом и двумя лакеями, разделявшими мое нерасположение к г. фон-Требре, Во всякое другое время естественное чувство побудило бы меня поспешить на помощь слабейшему, но как я видел его в таком безопасном положении, то и продолжал наслаждаться его оборонительными мероприятиями, глядя, как он, подобно кошке, озирался кругом, шнырял в противника всем, что только мог отделить от своей особы, так что шпага, табатерка, платок, парик перелетали от одного к другому, и вся комната наполнилась пудрой. Правда, Дибич первый нанес удар, а тот не остался в долгу; но за то я мысленно произнес над обоими обвинительный приговор: «И эти люди должны служить тебе примером!» Когда я вошел, они поняли, что честь их зависит теперь от моего-молчания, которое я и обещал им под условием, чтоб они помирились.

С этого еще дымившагося поля битвы придворный экипаж повез нас всех троих, воюющия стороны и примирителя, в императорский дворец. Тут в первый раз тетушка встретила меня сурово. Я был принят в уединенном покое, и возле нея стоял


69

в угрожающей позе ея генерал-адъютант в юбке 14). Будь тут третье лицо, я бы счел его за палача. Мне было представлено мое вчерашнее письмо к генералу Дибичу; следовательно г. фон-Требра коварно им воспользовался, чтоб возбудить против меня обвинение. В письме было сказано, «что я сожалею, не, имев возможности, благодаря г. фон-Требре, заблаговременно известить генерала, и что если он сию же минуту не прибудет, то мне невозможно долее его ждать». Я оправдывался тем, что генерал есть мой, самим Императором мне назначенный, гувернёр и что я имею приказание никогда не являться ко двору без него. Императрица же объясняла мой поступок тайными кознями, направленными против пестуна, котораго особенно рекомендовали мне мои родители. Никогда я не видал ее столь сердитою и столь щедрою на самые горькие упреки; при этом случае она решительно вступила в должность воспитательницы, возложенную на нее моими родителями. Она журила меня, как могла и позволила бы себе журить только родная мать, и обезоружила мое противоречие, сказав, что считает себя моей матерью, а меня своим сыном. Вследствие этого я терпеливо покорился ея воле и предоставил полную свободу ея многоречивому правосудию. Если я и чувствовал, что она слишком строгая мать, то все же не мог не ценить ея в ея высоких нравственных побуждениях: не взирая на благоволение, которым я пользовался у ея всемогущаго супруга, она не задумалась покарать мнимую вину его любимца. С своей стороны и я тоже показал пример стоическаго самоотвержения, потому что, не смотря на всю горечь этого выговора, не изменил слову, которое дал виновнику моего позора.

После этого что скажете вы о переходе от этой тайной исповеди к нижеследующим сценам?

Роковой тётушкин кабинетец, который находился в отдалениейшем уголке дворца и в котором с тех пор ни разу в жизни мне не удалось побывать, внезапно сменился величественным зрелищем залы, или скорее длинной галлереи, где каждое Воскресенье собирались военные чины двора. Офицеры всех гвардейских полков и высший генералитет выстраивались по чинам, и мне было назначено самое первое место. Возле меня стояли трое братьев Зубовых, Платон, Валериан и Николай: за ними много других генералов, к ним примкнул и Дибич. Ближе всех к противоположным дверям, откуда ожидался Император, стояли все вновь произведенные в чины, все имеющие принести за что-либо благодарность и новички, ожидавшие представления, между которыми на этот раз находился и г. фон-Требра. Немного спустя, вошли великие князья и стали впереди офицеров своих полков; затем граф Пален сделал смотр всему представляемому персоналу и, в ожидании Императора, поместился во главе его.

14) Т. е. Шарлотта Карловна Ливен.


70

Лишь только распахнулись двери, слово: Государь! пробежало по всему собранию и заставило всех инстинктивно вытянуться в струнку. Когда вошел Император, первый, вызванный Паленом по имени и преклонивший перед монархом колено, был Арап в морском мундире. Большая часть собравшихся была осчастливлена ласковым приветствием; некоторые, и в том числе г. фон-Требра, милостивыми словами.

Обернувшись к остальному собранию, Император, по видимому, теперь только заметил меня, поспешно подошел ко мне и осыпал самыми любезными вопросами, даже извинился делами службы, когда ему понадобилось отойти от меня. При этом он не обратил никакого внимания на моих соседей и удалился на другой конец залы, откуда пошел по длинному фронту присутствующих, принимая рапорты от командиров гвардейских полков, в том числе и от великих князей. По окончании всего этого, он опять подошел ко мне, снова самым милостивым образом со мной поздоровался и сказал, с замечательно-холодным выражением в лице, несколько слов господам Зубовым. С некоторыми другими поговорил он, по видимому, немного ласковее, и в особенности с генералом Дибичем. Когда Император отошел на столько, чтобы можно было позволить себе легий шопот, хитрый Платон Зубов обратился ко мне комплиментами. Павел тот-час же заметил это, воротился ко мне и наградил князя ласковым взглядом.

Как только удалился Император из аудиенц-залы, тотчас все хлынуло в покои, где собрались для параднаго представления дамы и где я должен был ожидать великих князей Александра и Константина, покуда еще занятых своей службой, чтобы вместе отправиться в сборную комнату царской фамилии.

Тут-то я имел случай наглядеться на этот блестящий,   очаровательный кружок, и восхищение, в которое он поверг меня, совершенно изгладило из моей памяти неприятные часы ранняго утра. Никогда невиданное великолепие   туалетов  поразило мои взоры, и высокое понятие дало оно мне о блеске Русскаго двора и о несметном богатстве Русских вельмож. Глядя на изящныя формы дам и на их своеобразные костюмы, сверкавшие золотом, серебром и драгоценными камнями, я приходил к убеждению, что здесь  обычаи давно-прошедших веков и новейний вкус сочетались в общее стремление доставить красоте, к какому-бы виду   она ни принадлежала, подобающую ей дань удивления. Так думал я, в особенности, когда увидел в этом величественном собрании знакомую мне юную соседку, которая сегодня являла еще более признаков своего высокаго общественнаго положения, но была также прекрасна, как и вчера. И как же польщено было мое самолюбие,  когда она меня заметила и подозвала к себе! Она просила меня сесть возле и объявила, что я вчера простодушно поверил ей многое такое, что ее потревожило, внушило ей симпатии ко мне, но в тоже  время и опасения. Затем она с грустию взяла меня за руку и продолжала


71

растроганным голосом: «Хотите вы иметь меня другом? Я буду вашей охранительницей. Обращайтесь ко мне всегда, если вам что покажется сомнительным. Я часто приезжаю ко двору, но молчите о нашей дружбе. Под этим только условием я с вами не раззнакомлюсь. На первый раз довольно вам узнать, что мы живем в такое тяжкое время, что самыя блестящая надежды бывают обманчивы и самые   ревностные наши покровители   становятся  опасны». По истине, все эти заверения были мне в то время совершенно непонятны, и я относил опасности, о которых она говорила, к каким-нибудь шалостям, которыя могли-бы лишить меня царской милости. Опасение потерять сочувствие моего добраго друга перевешивало,  впрочем, все другия   заботы, и я мог нарушить данный ей обет скромности разве только увлекшись  чувствами,   которыми я был проникнут к ней самой, со всею силою, к какой способно сердце 13-ти летняго мальчика.

Государь, ведя под руку свою супругу, прошел из приемной комнаты в аудиенц-залу, где принял несколъко представлений, а оттуда отправился в дворцовую церковь, и там вместе с Императрицей, поместился в особой ложе, а остальные посетители, и я с ними, в нижнем приделе. Здесь а опять очутился в соседстве молодой дамы, и она во время службы объясняла мне значение многих обрядов Греческой церкви. Великолепное пение, которое надо слышать, чтобы судить о сверх-естественном впечатлении, какое в состоании  производить на душу  эта  единственная в своем  роде вокальная музыка, производило на меня обаятельное действие, и мне по истине казалось в эту минуту, что я на небе. Моя прекрасная соседка тоже, по видимому, наполнена была  сильным чувством. В такую минуту ея вопрос: «знакома-ли   мне   история?»   удивил меня. Еще более был я поражен, когда она, вслед за тем, прибавила: «В таком случае вы должны содрогаться пред судьбою молодых Английских принцев, которых Ричард III велел бросить в подвалы Тоуера».

По странному стечению обстоятельств, эта сцена, со всеми ея подробностами, была очень хорошо знакома мне по гравюре, висевшей в Карльсруйском замке. В особенности был я изумлен, когда она, чтоб устранить мои замечания по поводу направления, принятаго разговором, отвечала: «Оставим это. Пение разнеживает мне душу».

Молодыя женщины редко действуют обдуманно. Какия последствия могли-бы иметь возбужденные во мне опасения, еслибы я, с юношеской непредусмотрительностью, сообщил о них Императору и что за причина могла побудить эту милую даму так внезапно наградить своим сочувствием мальчика!

С необыкновенным одушевлением упомянула она про обожаемаго наследника престола. «Его», сказала она, «вы должны держаться, как спасителя; он должен быть вашим идолом». Может быть, она этим напророчила мне те восторженные чувства, которыя я питал к Александру в первые годы его царствования; но в на-


72

стоящее время мог-ли я, ребенок, осыпанный милостями Императора, моего благодетеля и повелителя, состоявший в полной зависимости от него, мог-ли я иметь свою волю, давать произвольное направление своим действиям? Короче, моя милая приятельница нагнала на меня лихорадочную дрожь, не внушив ни яснаго понятия о сущности угрожавших мне опасностей, ни мер для их предотвращения. Это, не помешало мне навсегда сохранить в сердце образ ея и умолчать о ея сообщениях. Стоило мне увидать ее, чтобы до следующей встречи мысли мои единственно и исключительно были заняты ею.

За тем начались мои уроки, помешавшие мне бывать при дворе так часто, как прежде: но я появлялся при всех торжественных случаях и убеждался, что милость Императора в ея самых видных проявлениях, внимательность придворных, участие Императрицы и попечительность моей юной покровительницы возрастали с каждым днем.

 

***

 

Утром 12-го (24-го) Марта г. фон-Требра встретил меня известием о кончине императора Павла, и еще в этот самый день узнал я от множества отовсюду стекавшихся к нам знакомых о ходе главнейших событий. Не раньше, как через восемь дней, появился я снова при дворе и был там свидетелем, как любезно держал себя со всеми молодой Монарх. Кротость новаго правления счастливила все сердца и при этом повторилось тоже, что в первыя века христианства, то есть, что злейшие враги мирились между собою.

Тётушку нашел я в глубоком трауре, в настроении духа очень серьезном, мрачном и грустном. После краткаго, но благосклоннаго приветствия, она осыпала меня вопросами, что со мной за последнее время приключалось и правда ли, что одна молодая дама меня любезно предупреждала об опасности и отчасти оказала мне покровительство? Она, казалось, была тронута успехом ея стараний, но приказала мне хранить об нем молчание, прибавя, что находит поведение этой дамы благородным и естественным и сожалеет, что ей отлучка ни дозволяет мне принести ей должную благодарность. Мой вопрос: «Да кто ж она такая?» был и тут отстранен ответом: «Laissons cela!» 14).

Затем меня послали к великим княжнам, и Мария, очень изменившаяся в лице, встретила меня восклицанием: «Ради Бога, что скажете вы на все это? Останетесь ли вы и теперь у нас?» Из этого я мог заключить, что меня ожидает скорая перемена местопребывания. По крайней мере, на первых порах все для меня приняло иной вид. Блестящее поприще, на которое расположение ко мне покойнаго Императора подавало окружающим меня не то надежды, не то опасения, превратилось теперь лишь в упования, осуществление которых зависело от собственных моих буду

14) Оставим это.


73

щих стремлений   и деяний.   Ухаживание,  которым  я до сих пор так незаслуженно пользовался при дворе, заменилось строгой дисциплиной   моего   втораго   гофмейстера,   которому   Дибич   должен был теперь уступить поле действия,   и совершенным уединением для занятий науками. Иногда я появлялся   при дворе моей Тётки, но с этим свиданием всегда соединялся некотораго рода экзамен, а прочей персонал двора едва замечал меня. Мои друзья горько жаловались на такой несчастный,  по их мнению,  оборот в судьбе моей, и некоторые   из них были   так  нескромны, что в моем присутствии обвиняли императрицу   Марию  за то,  что она  не воспользовалась тем временем, когда легко было выхлопотать у императора Павла  щедрые  денежные наделы в обезпечение моей будущности. Подобныя заявления  сильно противоречили чувству моей деликатности, и мне было гораздо более по себе с тех пор, как я снова очутился в подобающем мне положении. По истине, я даже краснел,   помышляя,   что решительно   всем  был  обязан единственно причуде покойнаго Императора,  и  ничем своей собственной личности. Тем не менее я считаю себя обязанным перед вами еще раз взвесить   в точности   все,   что  в  разсказанных событиях имело существенное влияние на мою дальнейшую судьбу.

Генерал Дибич открыто уверял меня, будто император Павел говорил ему, что так как он хозяин  в своем доме   и государстве,   то сделает  из меня  нечто  такое,  о  чем  заговорят все. Сам Пален, несколько лет спустя, делал в присутствии одного из своих друзей по этому предмету заявления, повидимому подтверждавшия слова генерала Дибича. В последствии Александр усвоил России чужестраннаго принца 15); но еслибы Павел зашел относительно меня и далее, то и не такой справедливый  и великодушный государь, каким был Александр, мог легко разсудить. что бедный, неповинный,   тринадцатилетний   Немецкий мальчик не может отвечать за причудливыя идеи Русскаго императора. Так, вероятно, подумал Александр при своем восшествии на престол; но надо полагать, что он изменил свой взгляд на предмет по мере того, как недоверчивость овладевала  его незлобивой душой. Эта перемена настроения совпадает именно  с тем временем, когда,  по возвращении  из армии  в 1807 году,  я в первый раз снова   увиделся с тётушкою,  возобновившей  во всей силе  свою прежнюю привязанность ко мне, и когда популярность Александра, за союз его с Наполеоном, потерпела заметный ущерб.

В продолжение похода 1812 года, когда всякое политическое соображение отодвигалось на задний план высшими военными интересами, Император прямо возвысил меня на степень соответствующую, по его мнению, моим деяниям, которым счастие в то время благоприятствовало. Когда же в конце этого похода я был осчастливлен, как вам известно, любовью и доверием армии, то легко могло быть, что из существовавшаго уже прежде нерасположения развилось личное ко мне недоверие, которое, вероятно, еще усили-

15) Т. е. именно принца Евгения Виртембергскаго.


74

валось пристрастием ко мне Кутузова, делавшего различныя заявления в мою пользу. Он, конечно, думал делать приятное Императору, когда говорил ему, указывая на меня: «Voila un jeune prince qu'on aime a la folie. On se fait tuer pour lui, par jouissance» 16).

Воображаю, что он еще прибавлял в интимной беседе, и это необходимо должно было возбудить недоверие; ибо вдруг Александр затормозил мое поприще, никогда более не предоставлял мне независимаго круга действия, пользовался моими трудами, но в тоже время и старался мешать им, хвалил меня в интимных разговорах, отдавал справедливость моему самоотвержению, но не допускал ни при каком случае верной публичной реляции о заслугах, которыя он не только признавал с благодарностию, но даже с чувством.

Если бы Александр был менее благороден и честен, то я должен был-бы считать его обращение со мною за самую существенную неблагодарность и непростительную несправедливость. На сколько же я сам могу судить о побудительной причине  этого,   то мне кажется, что то было плодом ложной политики и столь-же ошибочнаго суждения о моей  личности,  как  и  о  моих  отношениях; но тем  не  менее  это  убеждение  послужило поводом, что я еще в 1815 году сошел со сцены. Основательность этих замечаний истекает сама собою из фактов. Еслибы  рычагом постигших меня в Русской службе безчисленных обид по части повышений и едва вероятных относительно меня нарушений долга и истины было что-либо иное, а не безусловная воля Монарха:  то  эти  интриги не повторялись-бы во всех случаях совершенно одинаково,  и голос всей армии не возвышался бы в мою пользу  так  решительно. Если бы еще могло существовать во мне какое-либо сомнение в положительном желании Александра отвлечь  от  меня  общественное внимание, то оно вполне разсъялось бы собственным честным признанием Императора в своей вине матери моей  в 1818 году. В то время Александр, по видимому, вполне признал свое заблуждение. Но впоследствии, я готов думать, что им вновь овладело недоверие, и мне простят, если я смотрю на фельдмаршала Дибича, хранителя тайн своего отца и моего соперника впоследствии, как на главнаго распространителя тех клевет, которыя в  последние годы царствования Александра вновь  стали  враждебно  действовать на меня и лишили меня даже милостей императора Николая, не смотря на то, что при его восшествии он столько же получил от меня доказательств неизменной преданности, сколько и я от него доказательств сердечнаго расположения.

Но воротимся назад к 1801 году.

Здесь я мог бы, с опасностью, конечно, страшно вам наскучить, привести много подробностей о самом Петербурге—этой почти Немецко-Английской колонии, интересовавшей меня в особенно

16) Вот молодой принц, нотораго любят до безумия. Из-за него дают себя убивать с наслаждением.


75

сти в летние месяцы. Но вы сами знаете этот чудный город, с его островами, утопающими в садах, с его хотя плоскими окрестностями, но блестящими великолепием дачами, а потому не нуждаетесь ни в каком описании. Точно  также  не  нахожу  нужным обстоятельно изображать картину пышной церемонии при погребении Императора. Длинный поезд двигался весьма  дальним  окольным путем из Михайловскаго дворца, через Васильевский остров, к крепостной церкви, новому месту погребения царей.  Моя траурная шляпа, своими длинными, низко спускавшимися полями заслонявшая мне зрение, и плащ, спутывавшей мои ноги, мешали  мне ступать во время шествия позади царской фамилии, которую я несколько раз, спотыкаясь, обгонял и потом валился с ног у самой похоронной колесницы. Окружаюшие ее, не смотря на трагический характер торжества, не могли воздержаться от смеха при  всех  этих  несчастных случаях, безпрестанно со мной повторявшихся, и раз великий князь Константин сам отвел меня  на мое  место,  говоря: «Держись за меня крепко, чтоб опять тебе не  попасть  в  беду». Впрочем, еще до меня, говорят, случилось зловещее происшествие: с рыцарем, изображавшим радость по поводу новаго воцарения, от тяжести его золотых доспехов сделалось дурно, и он упал с лошади, что было принято суеверным народом за дурное предзнаменование.

В заключение я вкратце скажу, что новый Император обращался со мной вежливо, на парадах и на аудиенциях принимал меня скорее холодно, чем любезно, но что, не смотря на все это, я был столь же восхищен им, как и новым несравненно более изящным убранством его гвардии.

Но самым счастливым обстоятельством, ожидавшим меня летом 1801 года, было решенное Императрицею отправление меня обратно в Германию для довершения образования.

Итак, после шести богатых содержанием месяцев, я снова воротился в Карльсруэ, и этот первый шаг в обширный свет имел на мое ограниченное жизненное поприще тоже влияние, какое гораздо в большем размере имели Крестовые походы на судьбу юной Европы: они принесли с Востока к домашнему очагу стремление к просвещению.