К.Н.В. Императрица Елизавета Петровна и король Людовик XV // Исторический вестник, 1884. – Т. 16. - № 8. – С. 346-365. – Сетевая версия – И. Ремизова, 2007.

 

 

 

 

                                ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА И КОРОЛЬ ЛЮДОВИК  XV.

 

                                                                                                                       I.

     Когда, в 1717 году, Петр Великий, во время своего пребывания в Париже, держал на руках  малютку-короля Людовика XV, ровесника своей младшей дочери Елизаветы, то, быть может, у него в ту пору мелькнула мысль о возможности брака между его наихристианнейшим величеством и хорошенькой и шаловливой дочерью царя Петра, Лизой. Но ни регент Франции, ни царствен­ный дом Бурбонов не внушил Петру никакого к себе распо­ложения, и, кроме того, вмешательство Петра в дела Европы, направлявшееся во вред фамилии Бурбонов, если и не пресекли, то все же отдалили возможность родственнаго союза между этой фамилиею и домом Романовых. Петр не отказывался, однако, окончательно от такого родства. Елизавета, между тем, подростала, но вдруг все надежды Петра рушились, когда оффициально всем европейским дворам было объявлено о предстоящем браке Людовика XV с одной из испанских инфант. После такого неприятнаго известия Петр перешел к другому предположению: «если, — думал он, — мне не удалось выдать Лизу за короля, то в таком случае можно подумать, чтоб женить на ней одного из принцев королевскаго французскаго дома. Да и, кроме того, разве не может разстроиться предстоящий брак Людовика с инфан­той?» В продолжении своей жизни до самой своей смерти думал об этом Петр.

     Когда, в октябре месяце 1721 года, приехал в Кронштадт французский поверенный в делах Кампредон, то Петр, во­преки всех правил этикета, прибыл туда к нему сам, а по-

 

     347

том дал ему в Петербурге торжественную аудиенцию. Прием со стороны Петра Кампредону был самый любезный, но при этом царю пришлось выслушать, скрепя сердце, извещение о предстоящем браке Людовика XV с испанскою инфантою, как о предположении окончательно решенном.

     В Петербурге, при торжестве по случаю заключения Ништадскаго мира, Кампредону в первый раз пришлось увидеть обеих царевен, Анну и Елизавету. По отзыву его, оне обе были очень хороши собою, но Анна отличалась большим благородством и сдержанностию; в меньшой же, Елизавете, было более привлека­тельности и веселости. Обе оне нисколько не походили на свою мать: толстую, с самым простым и смуглым лицом, выдававшим ея непородистость. Обе дочери Петра говорили бегло и по французски, и по немецки. Узнав перед этим из газет, что во Франции ходила молва о возможности брака герцога Шартрскаго, сына регента, с одною из русских великих княжен, оне, по наблюдениям Кампредона, обнаруживали в отношении к нему заметное любопытство, смешанное с волнением, считая француз­скаго повереннаго в делах сватом и не зная, на которую из них может пасть его выбор.

     Пиры, задаваемые в Петербурге Петром Великим в честь Кампредона, с изумительными для француза попойками, не мешали Петру вести дипломатические переговоры с представителем Франции и обдумать способы, чтоб при посредстве Елиза­веты породниться с Бурбонами — с одной из древнейших династий в Европе. В Петербурге шла о том речь, и по поводу этого Кампредон, от 8-го ноября 1721 года, писал кардиналу Дюбуа, заведывавшему во Франции иностранною политикою, следующее:

     «Один из моих друзей сказал мне, что, с целью расположить царицу к Франции, было бы лучше всего устроить брак младшей дочери царя, кото­рая очень красива и стройна, с одним из французских принцев, и тогда этот принц легко бы мог сделаться королем в Польше и оставаться там при могущественной поддержке царя. Я уверен, что эти внушения идут со стороны Шафирова. Я принял речь об этом, как частный разговор, и, узнав, что в женихи намечен граф Шароле ¹), в общих словах отвечал, что относительно этого сватовства мне ничего неизвестно. Ваше преосвя­щенство давно уже знаете, что я писал на счет этого, а именно, что осуществление такого предположения не представляет большаго затруднения и что из этого брака, если он состоится, Франция может извлечь для себя боль­шия выгоды. Надобно только узнать, найдет ли это предположение отзывчи­вость с нашей стороны в такой именно мере, которая соответствовала бы

     ¹) Шарль Бурбон, граф де Шароле, из дома Бурбон-Конде. Ему в эту пору было 23 года.

 

     348

заискиванию с другой стороны, и затем соответственно этому прошу дать мне наставления, с которыми я мог бы сообразоваться».

     «Не подлежит никакому сомнению, — доносил спустя несколько дней Кампредон, — что царь чрезвычайно желает выдать одну из своих дочерей за французскаго принца, и если его королевское высочество находить это удобным, то я полагаю, что в приданое за невестой будет польская корона, так как царь в Польше полновластен. Его королевскому высочеству предстоит обдумать способ, как подвести дело, к исполнению котораго здесь приступят с полною готовностию».

          Соображения об устройстве графа Шароле в Польше высказывал Кампредон в виду того, что престол польский должен был вскоре остаться праздным, так как здоровье короля Ав­густа II было совершенно разстроено. Регент понял очень хо­рошо выгоды такого предложения, но, вместе с тем, пришел и к другому, касавшемуся лично его, предложению. Он задумал доставить польскую корону орлеанской линии бурбонскаго дома, к которой принадлежал он сам, и наметил в женихи Ели­завете старшаго своего сына, герцога Шартрскаго. Одно только удерживало его от осуществления этой мысли. «Положим, — разсуждал он, — королевская корона, хотя бы и польская, сама по себе хороша, но за невестой один недостаток: мать ея женщина темнаго  происхождения и эту темноту не может разсеять весь блеск славы отца невесты. Нужно было также сообразить ре­генту Франции и о том, какое впечатление произведет в Англии подобное тесное сближение Франции с Россиею, тем более, что отношения короля английскаго Георга I к Петру были крайне недружелюбны и грозили даже дипломатическим разрывом между обоими государствами. По этой причине, регент не давал, в течении шести месяцев, никакого ответа и только в октябре 1722 года Кампредону была доставлена длинная-предлинная  инструкция, в которой кардинал Дюбуа, как государственный секретарь по делам иностранным, излагал соображения версальскаго кабинета по вопросу о предполагаемом браке.

     В основе Дюбуа соглашался с уместностию и выгодами для Франции брачнаго союза между обоими царствующими домами, но отлагал окончательное разрешение упомянутаго вопроса до откры­тая польскаго «приданаго» и при том с тем непременным условием, чтобы герцог Шартрский был прежде провозглашен королем и уже после этого вступил бы в супружество с Ели­заветой Петровной.

     К этому кардинал добавил, что царь из предстоящаго брака извлечет много выгод, к которым он равнодушно относиться не может. Он вступит в такое родство, лучше котораго не отыщет в Европе. Он соединит свои выгоды с выгодами могущественной державы и, кроме того, враждебныя против России действия со стороны Польши прекратятся.

 

     349

     Но взвешивая могущия быть для Франции выгоды от этого брака, кардинал не слишком сочувственно относился к самой невесте. Он высказывал, что младшая из русских принцесс, предназначенная в супруги герцогу Шартрскому, сохраняет черты грубости, свойственной русскому народу. К этому Дюбуа добавил, что брак не может быть заключен на ином условии, как только с обязательством, данным со стороны Франции, — поступать согласно видам царя, а между тем, возможно ли быть уверенным, чтобы царь, приведя в порядок свои внутренния дела, не вдался в такия предприятия, которыя будут противны выгодам Франции и навлекут на нее могущественных неприятелей? Может случиться еще и то, — предполагал Дюбуа, — что герцог Шартрский, вступив в брак с Елизаветой, не полу­чить польской короны, да и, кроме того, преждевременное оглашение его брака с русской царевной откроет Европе замыслы царя, а польские магнаты, пожалуй, и не захотят иметь королем французскаго принца.

 

     350

     Разъясняя таким образом свои соображения Кампредону, Дю­буа предоставлял его благоразумию вести дело, соображаясь с обстоятельствами, и поручал уверить царя, что регент весьма польщен тою честью, какую оказал его величество герцогу Шартрскому.

     Когда велись эти переговоры, Петр был не в Петербурге, а на другом конце своей империи, в походе против Персии. В 1722 году, он приехал в Москву и Кампредон отправился туда же. Петр принял представителя Франции чрезвычайно благосклонно, окруженный своими сановниками; но сообразив, что речь будет идти о браке, выслал всех из приемной залы, оставив около себя только государыню и Остермана.

     Едва лишь Кампредон произнес имя герцога Шартрскаго, как Петр перебил его, сказав: «я знаю герцога и весьма ува­жаю его»; при этих словах выражение удовольствия промель­кнуло по лицу Екатерины. Из понятнаго самолюбия Петр откло­нился от дачи тотчас же положительнаго ответа; он не хотел обнаружить своей радости перед чужим человеком, но, пони­мая вместе с тем, что дело о браке требует и быстроты, и тайны, не захотел затруднять его разными формальностями и поручил вести его князю Долгорукову, бывшему перед этим русским посланником в Париже, и следовательно знакомому со взглядами тамошняго двора.

     Долгоруков усердно принялся за порученное ему сватовство, тотчас же начав переговоры с Кампредоном, и не хотел отлагать брак царевны в ожидании смерти короля польскаго. Он завел речь только о наличном, а не о будущем приданом невесты и о средствах обезпечения Елизаветы на случай ея вдовства.

     В торопливости Петра нельзя не видеть особых разсчетов. При браке дочери его с старшим сыном герцога Орлеанскаго, Елизавету отдалял бы от французской короны один только Людовик XV, слабое здоровье котораго было тогда предметом общаго безпокойства для одних и возбуждало надежды других. Таким образом, к мечтам о польской короне, предо­ставляемой супругу Елизаветы, присоединились мечты о том, что эта корона со временем будет заменена французскою. С своей стороны Долгоруков, по поводу разсчетов жениха на польскую корону, говорил: «что же, однако, будет, если король польский проживет еще пятнадцать лет? В таком случае цесаревна вовсе не выйдет замуж». «Государь — продолжал Долгору­ков — поручил мне сказать вам, что тайно сделанное предложение о браке ему очень неприятно, и что он хочет как можно скорее окончить сватовство. Если же с вашей сто­роны будет при этом проволока, и вы будете привлекать к

 

     351

этому делу Англию, то лучше вовсе прекратить сватовство». Кампредон сообщил об этом в Париж в том смысле, что регенту следует ускорить решением вопроса о браке и принять предложение Долгорукова. «Тотчас после свадьбы — передавал Кампредон — можно заключить договор и царь, доволь­ный совершившимся браком своей дочери, дозволит Франции продиктовать все статьи договора и удовлетворить все ея требования по отношению к Англии. Что же касается возведения моло­дой четы на польский престол, то это останется вопросом вре­мени».

     О самой Елизавете Кампредон писал:

     «Она достойна того жребия, какой ей предназначается; по красоте своей она будет служить украшением версальских собраний. Если ея свободное обращение и удивит с перваго раза французский двор, то, вместе с тем, и очарует его. С свойственной ей гибкостью характера, эта молодая девушка скоро применится к нравам и обычаям той страны, которая сделается вторым ея отечеством, и Франция усовершенствует прирожденныя прелести Елизаветы. Все в ней носит обворожительный отпечаток. Можно сказать, что она совершенная красавица по талье, цвету лица, глазам и изящности рук. Если же в ней есть какие нибудь недостатки, то это только недостатки ея воспитания. Меня уверяли, что она умна, а потому возможно исправить ее, если приставить к ней соответствующую тому особу».

     Долгоруков в свою очередь нашел нужным возбудить рев­ность при французском дворе, дав Кампредону понять, что приехавшие в Петербург два принца Гессен-Гомбургские могут очутиться женихами цесаревен. Что же касается самого Кампредона, то он усердно действовал с своей стороны и просил, между прочим, Дюбуа прислать в Пётербург портрет герцога Шартрскаго, так как царевне очень желательно видеть его.

     Депеши Кампредона были так настоятельны, что требовали немедленно ответа, но не смотря на это, французский двор не отозвался на них ни полсловом, а между тем в Петербурге сильно напирали на Кампредона. Он был в отчаянии и безпрестанно отправлял письмо за письмом то к кардиналу, то к регенту и даже к самому королю, не смотря на то, что Людо­вику было только пятнадцать лет. Но все было тщетно: версальский кабинет как будто не подавал признака жизни. Кампре­дон начал затрудняться приездом к петербургскому двору и сидел дома, сказываясь больным.

     — Непонятно, почему король, сказал Остерман Кампредону, не присылает до сих пор своих приказаний относительно ведения начатых уже переговоров. Многие дворы полагают, что договор уже подписан, и венский кабинет высказал уже на счет этого свои опасения. Государь не может понять, почему ко­роль уклоняется от заключения трактата, после того как он выразил сам на счет этого свое желание.

 

     352

     Дюбуа принял уже пятнадцать курьеров, отправленных Кампредоном, и только по приезде шестнадцатаго решился дать ответ в том смысле, что замедление происходило вследствие затруднения со стороны Англии, и ныне, чтоб устранить их, ко­роль отправляет в Лондон г. де-Шаваньи, а потому и нужно пообождать, что бы дать петербургскому двору окончательный ответ. К этому объяснению кардинал добавил, что Франция никак не согласится на совершение брака прежде избрания герцога Шартрскаго в короли польские. Сам Петр не получал из Парижа никакого официальнаго известия, но спустя несколько месяцев, к огорчению своему, узнал о браке герцога Шартрскаго на одной германской принцессе.

     3-го декабря 1723 года, паралич разбил регента, герцога Орлеанскаго, на сорок-девятом году жизни, и король пригласил на его место герцога Бурбона, из дома Конде, поручив ему общее управление делами, так что во Франции установилось собственно новое регентство. Сам же герцог находился под властию маркизы де-Сен-При. Маркиза повела, между прочим, та­кую политику, что прежнее высокомерное отношение Франции к России более уже не допускалось. Узнав об этом, Петр возобновил сношения с версальским кабинетом, но вскоре они должны были прекратиться под неблагоприятным для России влиянием со стороны Англии.

     Петра, однако, не покидала мысль о родстве с королевско-французским домом. Не успев уладить брака ни с королем, ни с герцогом Шартрским, он задумал сосватать Елизавету за герцога Бурбона с обещанием доставить ему польскую корону. Об этом, в декабре 1724 года, Петр сообщил Кампредону, но вскоре после того царь скончался, не доведя до конца переговоров о вновь предположенном браке.

 

                                                                                                                     II.

     После смерти Петра, князь Меньшиков высказался за сближение с Франциею, и в то же время к Кампредону пришло известие, что брак короля Людовика XV с испанскою инфан­тою, быть может, и не состоится. В 1722 году, привезли ин­фанту во Францию и воспитывали в Лувре, чтоб освоить ее с французскими обычаями и подготовить быть французскою коро­левою. Но инфанте было в ту пору только семь лет, а Людо­вику XV минуло уже четырнадцать. Такая несоразмерность воз­раста жениха и возраста невесты заставляли отложить брак ко­роля на слишком продолжительный срок, и министры, решившись спровадить под таким благовидным предлогом инфанту

 

     353

обратно  в  Мадрит,  постановили женить короля как  можно скорее.

     В эту пору несколько таинственных и ловких эмиссаров выехали из Франции с поручением совершенно новаго рода. Они должны были объехать все европейские дворы, где могли оказаться невесты, подходящия для Людовика XV. Им было дано наставление заискать благорасположение родителей намеченных невест, сблизиться с придворными, свести знакомство с гувернантками и воспитательницами принцесс, присмотреться к лицу и к стану каждой невесты, собрать сведения об ея родстве, а также об ея хороших качествах и недостатках, и представить на письме портрет каждой и в физическом, и в нравственном отношении. Все сведения по этой части должны были быть сосредоточены в руках министра иностранных дел, де-Морвиля, и в его ми­нистерстве должен был быть составлен сравнительный отчет о тех удобствах или неудобствах, которыя представляются при браке с той или другой невестой. Ни один из таких эмиссаров не был, однако, отправлен в Россию, но тем не менее, в списке семнадцати невест, имевшихся в виду у Морвиля и считавшихся достойными внимания короля, занимала второе место цесаревна Елизавета. По всей вероятности, сведениям, сообщаемым об Елизавете Кампредоном, на столько верили, что считали излишним производить ей особыя смотрины. Да и кроме того, молва о красоте и хороших качествах Елизаветы расходилась сама по себе по всем европейским дворам.

     Екатерина поспешила воспользоваться отправкою в Мадрит инфанты. Она думала, что даже из девяносто девяти принцесс, которыя могли быть подходящими для короля, младшая ея дочь все-таки будет иметь преимущество перед всеми, как по кра­соте, так равно и по своему блестящему положению. Большинство намеченных невест принадлежало к владетельным германским фамилиям, хотя и отличавшимся древностию своего проис­хождения, но ни одна из них не была дочерью значительнаго и притом прославившагося государя, так что союз с такими фамилиями не представлял для французской политики ничего особеннаго. Только одна невеста — внука короля английскаго — могла считаться соперницею Елизаветы. Но, разсуждали в Версале, король французский не может жениться иначе, как на католичке, а в Англии никогда не согласятся, чтобы великобританская прин­цесса публично отреклась от протестантства. Напротив того, русския великия княжны — как тогда полагали во Франции — легко отрекутся от своей религии для блестящаго брака, и Елизавета обратится в католичество, подобно тому, как мать ея, проте­стантка, приняла восточную веру. С своей же стороны Екате-

 

     354

рина не будет противиться переходу своей дочери в католиче­ство, так что остается только поторопиться этим делом.

     Императрица поспешила заключить союз с Франциею и Ан­глиею и приняла Кампредона в особой аудиенции. «Правда ли, то­ропливо спросила она через Остермана, что король отсылает ин­фанту в Испанию?» Кампредон не знал этого достоверно, а по­тому дал уклончивый ответ. «Я получила из Голландии письма —  продолжал Остерман от имени императрицы — в которых сообщают мне, что даже назначен день отъезда инфанты в Мадрит. Я еще раньше предвидела, что такая малолетняя невеста, как инфанта, не соответствовала ни королю, ни государственному благу. Я желаю его величеству всего хорошаго. Мне было бы приятно содействовать ему во всем, и я прошу вас уверить короля, что его дружбу и его союз я уважаю более, нежели дружбу и союз какого другаго государя».

     На другой день князь Меньшиков разъяснил Кампредону подробно слова императрицы. Меньшиков говорил, что брак короля с Елизаветой — единственный способ для установления прочнаго союза между Россиею и Франциею, и что так как ко­роль решился отправить инфанту в Испанию, то почему бы ему не жениться на Елизавете? Ни один брак — говорил Меньшиков — не представляет столько удобств для Франции, как этот. Жених и невеста одних лет, вся разница в их возрасте за­ключается только в шести неделях. Мать невесты владеет с неограниченною властью громадною империею и располагает огром­ными как сухопутными, так и морскими силами. В случае брака императрица обязывается предоставить в распоряжение Фран­ции все свои силы и употребить в дело всю свою власть, и всем этим король вправе будет располагать, как он сам пожелает. Союз Франции с Россиею дает первой из них возмож­ность осуществить на севере все свои предположения, а также в Италии и в римско-немецкой империи, и доставить средства дер­жать в страхе всех германских владетелей. По мнению Мень­шикова, необходимо было, чтобы Кампредон безотлагательно довел эти сообщения до сведения версальскаго кабинета, а со сто­роны петербургскаго двора, заключил Меньшиков, не будет ни­какого промедления и не последует никаких возражений. Религия — говорил в другой раз Меньшиков — не может служить препятствием, так как Елизавета перейдет в католичество. Она с очаровательной внешностью соединяет здравый ум, а также веселость и живость, столь подходящая к французским нравам. Кроме того, Людовик, вступая в брак с Елизаветою, после­дует примеру одного из своих предков, короля Генриха I, ко­торый был женат на русской принцессе и при том в такую пору, когда Россия была еще слаба и не пользовалась уважением Европы.

 

     355

     Спустя после этого два дня, Екатерина принялась за дело. Она приказала передать Кампредону предложение, которое относилось лично к герцогу Бурбону. Екатерина, сообразившая, что сам герцог, метивший на Елизавету, может так или иначе помешать ея браку с Людовиком XV, советовала ему через Камп­редона жениться на дочери Станислава Лещинскаго, избраннаго в 1704 году в короли польские и после своего низложения с престола удалившагося на житье в Германию. Не смотря на все превратности судьбы, у Станислава было в Польше много сторонников. Но так как он искал только покоя, то — как го­ворила императрица Кампредону — он очень охотно передаст свои королевския права и свои притязания своему зятю, и таким образом будет подкреплена кандидатура герцога Бурбона на польский престол, который он и получит при обоюдном содействии России и Франции.

     Вообще — как сообщал Кампредон — предложение, сделанное Екатериною, по своей выгоде для Франции, превосходило предло­жение, сделанное Петром, почему он и поспешил обо всем этом сообщить французскому министру иностранных дел, снова начертив портрет Елизаветы в следующих строках:

     «Все, что говорил мне князь Меншиков о личных качествах принцессы Елизаветы, верно. Несомненно, что она одарена способностями, если могла сделать большие успехи в языках французском и немецком, на которых она и говорит, и пишет очень хорошо, и если она умела приобрести хороший навык и в обращении, и в разговорах точно так же, как и сестра ея, прин­цесса Анна, не смотря на недостатки тех лиц, которыя занимались их воспитанием. Сверх того, в России твердо держатся правила, в силу котораго все женщины, начиная с простой горожанки и кончая принцессой, находятся в слепом повиновении у своих мужей».

     К этому Кампредон, желавший заохотить короля к браку с цесаревной, добавил, что изъян в происхождении Елизаветы исправлен и пополнен теперь тем, что на голове ея матери блестит императорская корона, и несомненно, что выбор будущаго короля польскаго будет в полной зависимости от произ­вола царицы.

 

                                                                                                                     III.

     Только что Кампредон отправил эту депешу, как Екатерина узнала, что начатые герцогом Бурбоном переговоры о браке Лю­довика XV с принцессою Саллийскою не привели ни к чему. В Англии самым решительным образом противопоставили вопросу о браке разноверие жениха и невесты. Эта новость успо­коила императрицу и обнадежила ее в успехе задуманнаго дела, так как ко времени прибытия депеши Кампредона в Версаль, там уничтожены были все прежния препятствия.

 

     356

     Вскоре, однако, русский посол в Париже, князь Куракин, сообщил императрице очень странное и нерадостное известие. Известие это имело романический оттенок. Одна из сестер гер­цога Бурбона, мадмуазель де-Сан, внезапно появилась в Париже и произвела там сильную сенсацию. Эта принцесса, восемнадцати лет от роду, отличалась полным разцветом своей очарователь­ной красоты и тотчас пленила собою короля до безумия. Она при­няла ухаживание за нею своего кузена с разсчитанною сдержанностию, чем еще более усилила вспыхнувшую в нем любовь, и вскоре весь двор заговорил о взаимной страсти короля и его прелестной кузины. Но вдруг разнеслась весть о внезапном отъезде принцессы, которая принуждена была удалиться от двора по настоянию своего брата. Король был в отчаянии и жаловался на суровость герцога. «Сестра моя — отвечал на это герцог — не такого происхождения, чтобы могла быть вашею любовницею». Тогда король объявил, что он хочет жениться на ней. По этому поводу был созван чрезвычайный совет.

     Случай этот был сильным ударом, нанесенным Екате­рине, и она отправила к Кампредону графа Петра Андреевича Толстаго, чтоб обстоятельно разузнать о том, что произошло в Версале, и о чем только вкратце было сообщено князем Куракиным. Кампредон затруднялся ответом и начал оправдывать короля, только как ветреннаго молодаго человека. Затем, он послал сообщение в Париж о посещении Толстаго и спрашивал, как действовать в настоящем случае? присовокупляя, что то супружество, которое готовится королю в Петербурге, не­сравненно пристойнее, чем брак с девицею де-Сан.

     В ту пору на проезд курьера из Петербурга в Париж требовалось от двадцати пяти до тридцати дней, а между тем герцог Бурбон старался устроить брак короля с своею се­строю, но когда увидел, что это предположение возбуждает во Франции общее негодование, как смелая интрига против орлеан­ской линии, то он отказался от осуществления своего замысла. В это время прибыла в Версаль депеша Кампредона, но она не­дружелюбно была встречена маркизою Сен-При. Маркиза разсчитала, что если супругою короля будет такая высокопоставленная принцесса, как Елизавета, то ей, маркизе, и ея сердечному другу, герцогу Бурбону, неудобно будет ладить с королевою, и потому она предпочла вызвать из мрака безвестности такую принцессу, которая была бы обязана маркизе своим неожиданным возвышением.

     Ответы на депеши Кампредона не получались в Петербурге и Екатерина выходила из терпения, а, между тем, здесь появился англичанин Гай, агент того тайнаго союза, который замышляла Испания против Франции. Причиною гнева короля испанскаго

 

     357

Филиппа V была отсылка в Мадрит инфанты, назначенной, как мы видели, в невесты Людовику XV. Ягужинский, подбиваемый Гаем, начал внушать императрице мысль о разрыве с Франциею и действовал в этом направлении вполне успешно, чему, впрочем, способствовало одно чрезвычайно-важное обстоятельство, а именно брак короля Людовика XV с Мариею Лещинскою.

     Мы уже знаем, что Екатерина с затаенным умыслом пред­лагала эту девушку в супруги герцогу Бурбону, но он сам отказался жениться на ней, а в свою очередь, под влиянием Сен-При, придумал сосватать ее за короля, уверенный, как и мар­киза Сен-При, что скромная Мария не будет для него опас­ной соперницей и доставит ему возможность сохранить над королем прежнее влияние. Один из эмиссаров герцога, шевалье де-Мере, отправился в Германию, в Виссенбург, где жил тогда Станислав Лещинский с своею дочерью в нужде и в безвестности. Увидев Марию Лещинскую, он представил ее Людовику XV, как девушку во всех отношениях достойную быть коро­левой Франции. Король согласился жениться на ней, и маркиза

 

     358

Сен-При отправилась в Виссенбург, чтобы привезти оттуда на­реченную королевскую невесту в Париж.

     До Екатерины дошли слухи о браке Людовика XV прежде, чем в Петербурге получено было на счет этого официальное извещение, которое пришло туда только 30-го июля. Из этого извещения можно было заключить, что в Париже прочитывались депеши Кампредона с крайним невниманием. В упомянутом извещении причиною невозможности брака Людовика XV с Ели­заветою выставлялось разноверие невесты с женихом, между тем как Кампредон, по поручению императрицы, сообщал французскому министру иностранных дел, что невеста примет веру своего будущаго супруга. В извещении было прибавлено, что все происходившие переговоры останутся в тайне, что ко­роль, зная приверженность русских к их религии, не решался поставить в затруднение Екатерину и Елизавету, когда этой последней пришлось бы отречься от своей религии для перехода в католичество.

     Что же касается предположения на счет ея брака с герцогом Бурбоном, то маркиза Сен-При воспротивилась этому, но отказ герцога от руки Елизаветы был написан в общих выражениях с изъявлением только сожаления, но без объяснения причин такого отказа.

 

                                                                                                                    IV.

     Близкия сношения петербургскаго кабинета с версальским на время прекратились, но благосклонный образ действий Франции во время войны России с Турциею побудил императрицу Анну Ива­новну приказать Кантемиру, чтобы он изъявил за это признатель­ность Людовику XV. В ответ на эту любезность Франция отправила в Петербург своего посла маркиза де-ла-Шетарди, которому в данных инструкциях поручалось: «узнать в особенности о том положении, какое занимала Елизавета и ея сторонники, и наблю­дать за настроением умов в России, дабы иметь средства су­дить о возможности революции в этой стране».

     Первая аудиенция, данная Шетарди в Петербурге, отличалась чрезвычайною пышностью, а по выходе из аудиенц-залы, он тотчас же отправился к Елизавете Петровне, которую чрезвы­чайно тронуло такое внимание к ней со стороны французскаго посла. Красота Елизаветы и в особенности ея голубые глаза с поволокой произвели на маркиза самое приятное впечатление.

     Стараясь понравиться Елизавете и в виду того, что сама им­ператрица уже не танцует, он официально потребовал для себя право иметь честь открывать придворные балы с цесаревной, а в ответ на это она высказала те чувства расположения, какия сохраняет к Франции и Людовику XV.

 

     359

                                                                                              V.

     В это время началась война за австрийское наследство, при чем ясно было видно, что перевес в загоревшейся борьбе будет на той стороне, которую станут поддерживать Франция и Россия, и та, и другая гарантировали так называемую «Прагма­тическую санкцию», в силу которой наследственныя владения Габсбургскаго дома должны были во всей целости перейти к эрцгерцогине Марии-Терезии, единственной дочери императора Карла VI.

     Россия оказывалась на стороне Марии, и Шетарди находил нужным изменить такое направление русской политики, несоглас­ное с видами версальскаго кабинета. Лучшим для него средством казалось ему уничтожение при петербургском дворе немецкаго влияния, а чтоб достигнуть этого, необходимо было про­извести в России государственный переворот, который низвел бы брауншвейгскую фамилию с императорскаго престола. Но кем заменить ее? Вопрос этот казался маркизу очень простым: так как преемницею императора Ивана Антоновича могла быть цесаревна Елизавета Петровна, то Шетарди решился призаняться этим делом.

     Французское министерство долго отклонялось от сообщества с Шетарди, оно считало неприличным вмешиваться в тайныя козни и быть соучастником в заговоре против установившагося в стране правительства. На первое заявление Шетарди относительно переворота, министерство отвечало, что такое заявле­ние требует зрелаго обсуждения. Но желание устранить немецкое влияние в Петербурге скоро взяло верх над первоначальным чувством щекотливости, и французский министр иностранных дел признал, что предложение маркиза Шетарди заслуживает полнаго внимания со стороны его королевскаго величества. Вскоре после того, французское министерство пошло далее и из ди­пломатической переписки стало известно о том, как оно по­могало Елизавете Петровне деньгами.

     В Петербурге французский посол был душою замысла в пользу Елизаветы и усердствовал не только как дипломат, но и как рыцарь цесаревны. Воображение его сильно разыгрывалось при романической обстановке этого замысла. Тут было все: и таинственныя свидания, и томительное ожидание, и взгляд, бро­шенный украдкой, и отрывистая речь, и тайная переписка в условленных заранее выражениях.

     После успеха, сопровождавшего предприятие Елизаветы, она не забыла добраго к ней расположения Людовика XV, к которому постоянно направлялись ея мысли и о котором она никогда не говорила без волнения. «Я уверена — сказала она маркизу — что

 

     360

никто столько не порадуется моему торжеству, как его величе­ство; я намерена выразить ему, на сколько я признательна за все то, что он для меня сделал». Действительно, на третий день сво­его воцарения, она отправила к королю письмо, в котором, изложив весь ход дела, писала: «мы не сомневаемся нисколько, наш дражайший брат и истинный друг, что ваше величество, не только по приязни к предкам нашим, с удовольствием уз­наете о совершившейся счастливой перемене, столь благоприятной для нашей империи, но что вы имеете намерение и желание ненарушимо утвердить ту дружбу, которая существует между обоими дворами. С своей стороны мы будем неустанно стараться об этом во все продолжение нашего царствования и воспользуемся каждым случаем, чтобы все более и более убеждать ваше вели­чество в таком искреннем и неизменном нашем намерении».

     При Елизавете возникли снова предположения о родстве царствующаго в России дома с домом Бурбонов. Явилась мысль, чтобы женить племянника императрицы и ея наследника герцога Голштинскаго на одной из дочерей Людовика XV. Сверх того распространился еще слух, будто бы в Петербург прибыли французские эммисары, чтоб отклонить императрицу от ея дев­ственной жизни и предложить ей вступить в брак с одним из бурбонских принцев. Лесток, как главный советник государыни, начал получать пенсию от французскаго двора, а из архивных дел французскаго министерства видно, что и многия знатныя русския дамы хлопотали у Шетарди о том же самом. Елизавета каждый день виделась с маркизом и не упускала ни одного случая, чтоб выразить свое сочувствие к Франции. Она приказала отыскать портрет Людовика XV, который Петр привез из Парижа и который был нарисован в то время, когда королю было только семь-восемь лет. Взглянув с нежностию на этот портрет, она сказала Шетарди: «Я желала бы, чтобы вы доставили мне тот портрет короля, который находится у вас».

     «С большим огорчением — сообщал в Париж Шетарди — я исполнил желание царицы, так как портрет, заказанный мною для посольства, неудовлетворителен в отношении живо­писи». Во время разговора о портрете, императрица случайно обратилась спиною к портрету короля и сделала сама себе выговор за свою разсеянность. По поводу этого маркиз насказал ей не мало разных любезностей.

 

                                                                                                                     VI.

     Под влиянием могущественнаго канцлера графа Алексея Пет­ровича Бестужева, крайне не благоволившаго к Франции, симпатия петербургскаго кабинета к версальскому значительно ослабела;

 

     361

но когда Бестужев пал, то Елизавета пожелала войти в самыя дружеския отношения с Франциею.

     — Между мною и королем — говорила она французскому послу, маркизу Лопиталю — существуют взаимныя симпатии с самаго нашего детства, и вы можете уверить его величество, что чувства мои не изменились и что я всегда готова дать доказательство моей искренней дружбы, чего ожидаю и с его стороны. Вы можете уверить короля, что я всеми моими силами буду содействовать его видам, и я уверена, что и он будет поступать точно также в отношении ко мне. Пусть же в настоящее время он напра­вит все свои усилия, чтоб образумить короля прусскаго». С этого времени между королем и Елизаветою начались тайныя сношения, при чем посредствующим лицом был кавалер д'Еон.

     Четыре или пять раз в году, французский посланник вручал императрице письма Людовика XV, написанныя по всем правилам этикета. На эти письма следовала соответственная официальная отписка. Но в тоже время, граф Воронцов отправлял

 

     362

в Париж в чрезвычайной тайне частную переписку импера­трицы с королем. В письмах этих, написанных шифром, излагались личныя намерения, желания и чувства Елизаветы. Письма к королю сочинял доверенный секретарь императрицы Олсуфьев, и об них не знал даже на первых порах и Иван Иванович Шувалов. У короля такою работой занимался Терсье. Король с своей стороны отвечал обыкновенно в общих словах, так что письма их величеств имели значение скорее частной дружеской переписки, нежели переписки лиц, взаимное сближение которых было основано на политических соображениях.

     В своей переписке императрица сообщила однажды королю об одолевавших ея недугах и король прислал в Петербург своего придворнаго врача Пуасонье, пользовавшагося во Франции громадною известностию. Он был с уважением принят при дворе, но петербургские врачи встретили его неприязненно, а один из них, грек Кондоиди, который обыкновенно пользовал госу­дарыню, отказался от участия в консультациях с Пуасонье; этот эскулап ссылался на то, что он, как придворный врач, состоит в ранге генерал-лейтенанта и что поэтому он станет совещаться с Пуасонье только в том случае, если его величество король пожалует своему медику таковой же генераль­ский чин. Вследствие этого, императрице пришлось советоваться с Пуасонье тайком от Кондоиди.

     Пользуясь расположением короля, Елизавета обратилась к нему с просьбой, чтоб он для ея развлечения прислал знаменитых в ту пору в Париже драматических артистов госпо­дина Лекэня и мадмуазель Клерон, но король не нашел возмож­ности исполнить такое желание повелительницы севера. В ответ на эту просьбу король ответил, что он очень желал бы увесе­лять императрицу Лекэном и Клерон, но что они, состоя при «французской комедии», принадлежать парижской публике, что развлечение парижан составляет предмет особенной заботливости со стороны правительства и что отъезд из Парижа упомянутых артистов привел бы в упадок театр французской ко­медии, поддержкою которой они служат.

     Не удалась и другая просьба Елизаветы. Через маркиза Лопиталя она сообщила версальскому кабинету, что назначение ей от Франции годовой пенсии или единовременная ей выдача взаймы пяти миллионов рублей были бы ей очень желательны; так как казначейство ея пусто, а отыскать кредит очень трудно. Елизавета указывала даже на тот способ, которым может быть удовлетворена ея просьба, а именно: она предлагала версальскому кабинету прекратить выдачу Австрии субсидии и перевести их на Россию. Но ни король, ни его министры не согласились на та-

 

     363

кую сделку. Это было в половине 1757 года. Позднее императ­рица повторила свою просьбу, но и на этот раз она не сопро­вождалась успехом.

     Не удалась и третья просьба Елизаветы. В ожидании, что у великой княгини Екатерины Алексеевны родится ребенок, Ели­завета вздумала пригласить Людовика XV в восприемники буду­щему новорожденному. При этом Воронцов сообщил Лопиталю, что удовлетворению королем настоящей просьбы государыня придает чрезвычайно большую важность, и что на сделанное ей предложение — в случае отказа короля — пригласить в крестные отцы кого нибудь из членов императорско-австрйскаго дома, она отвечала: «или король или никто».

     На эту просьбу был дан ответ в том смысле, что король, руководимый благочестием, считает обязанности восприемника весьма существенными и потому он в звании крестнаго отца должен будет следить за религиозным воспитанием своего духовнаго чада, но так как тот младенец, который родится в семействе императрицы, должен быть воспитан в правилах греческой церкви, то его величество не будет иметь возможности исполнить свои священныя обязанности. Отказ короля чрезвы­чайно огорчил Елизавету, но она сдержала свое обещание, так как при крещении вскоре после этого родившейся у Екатерины дочери никого восприемником не было, а была только восприемница в лице самой императрицы.

     Не смотря на все эти, в сущности маловажные, но тем не менее чувствительные отказы, Елизавета продолжала по преж­нему выражать Франции и ея королю свои сердечныя чувства.

     Болезненные припадки, которыми страдала императрица, повто­рялись все чаще и чаще, и после каждаго из них она стано­вилась слабее. Она была постоянно раздражена и тревожна. Она чувствовала приближение смерти, и к телесным ея страданиям присоединились еще и нравственныя муки. С негодованием думала она, как после ея кончины преемник ея уничтожить все, к чему она стремилась, и изгладит память об ея царствовании, и хотела в своей секретной переписке посоветоваться с Людовиком XV об устранении от престола великаго князя Петра Федоровича, объявив своим непосредственным преемником под опекою Екатерины, сына ея Павла.

    Проведав об этом, Людовик написал своему послу в Пе­тербурге, барону Бретейлю следующее:

     «Я узнал, что последний припадок, бывший с императрицею, возбудил опасения на счет ея жизни, и хотя публично не сообщается никаких сведений о состоянии ея здоровья, но ея темперамент, ея праздная и удручающая здо­ровье жизнь и отказ от врачебной помощи поддерживают эти опасения. По чувству искренней дружбы, я очень сожалею об императрице, но, и помимо

 

     364

моих личных чувств, кончина ея, при настоящих обстоятельствах, была бы крайне прискорбным событием. Образ мыслей ея преемника мне известен. Из разговора, сообщеннаго в последнем письме, от 16-го февраля, видно, что лицо, с которым мы вели этот разговор, не отвергает чувства нерасположения императрицы к ея наследнику. Не упоминая ни о переданных вами известиях, ни о тех лицах, с которыми вы беседовали, я скажу только, что вы должны заискивать в господине Олсуфьеве, пользующемся доверен­ностию императрицы, дабы при случае внушить ему, чтобы он убедил импе­ратрицу сделать свои предсмертныя распоряжения. Теперь я только намечаю вам это, предоставляя себе дать вам более обстоятельныя наставления сооб­разно с теми известиями, какия я получу от вас. Главное же дело состоит в том, чтобы ими через вас или через то лицо, с которым вы бесе­довали, внушить г. Олсуфьеву, чтоб он не давал государыне таких советов, которые могут быть противны моим намерениям и служить во вред моим интересам».

     Бретейль не успел, однако, применить наставления короля; в то время, когда он получил их, императрица была уже накануне своей смерти, а затем началась агония, продолжавшаяся двое суток.

     Смерть Елизаветы дала Людовику XV повод изменить свою прежнюю политику по отношению к России. В то же время, в письме к Бретейлю, Людовик XV выразил свою горесть в следующих строках: «кончина императрицы вызвала во мне искреннюю печаль, вследствие той дружбы, которая соединяла нас. Союз наш был основан и на личных чувствах, и на взаим­ности наших выгод, и при настоящих обстоятельствах он имел для меня еще более цены и внушал мне надежду, что при соединенных усилиях мы водворим мир, который был предметом наших забот».

     Вместе с тем Людовик XV озаботился и об уничтожении всяких следов той переписки, которую он вел непосредственно с покойною государынею. Терсье сообщил Воронцову, что письма короля к императрице были ни что иное, как только частная, дружеская их переписка, и что поэтому король настоятельно желает, чтобы письма эти были возвращены ему, а черновые на них ответы императрицы были бы сожжены. Спустя несколько времени, Людовик XV писал о том же самом Бретейлю следующее: «я полагаю, что вы не перестаете сообщать господину Воронцову о желании моем знать на счет возвращения моей корреспонденции; если болезнь до сих пор препятствовала ему испол­нить такое мое желание, то я не сомневаюсь, что он, по выздоровлении, тотчас же займется этим делом».

     Один из современных нам французских писателей, г. Вандаль, издавая акты, хранящиеся в государственном архиве фран­цузской республики и которыми мы пользовались при составлении

 

     365

настоящей статьи ¹), делает об императрице Елизавете Петровне следующий отзыв:

     «Елизавета чувствовала или, вернее сказать, инстинктивно по­нимала истинныя выгоды своего государства. Она с прискорбием видела, что в соседстве с ним усиливается Пруссия, и потому хотела побороть ее. Она, в виду того, что могло составить и славу и тревогу России, предпочитала опираться на такую отдаленную державу, как Франция, не имеющую прямых притязаний на севере, нежели на соседей, за которыми приходилось бы зорко следить и покупать их подмогу дорогою ценою. Политика Елиза­веты не была плодом ни разсчетов, ни соображений. Ея сочувствие к Франции, ея расположение к Людовику XV и ея нена­висть к Фридриху II заменяли ей политическия начала и обуслов­ливали образ ея действий. Выходило так, что страсти ея давали политике верное направление, а сердечныя ея побуждения обраща­лись на пользу ея народа и Европы. Она, то порывистая, то сла­бая, не обладала ни одним из тех качеств, которыя свойствены мужчинам и которыми блистала потом на престоле царей другая императрица. Она только женскою рукою исполняла глу­боко обдуманныя политические планы своего отца. Ея недостатки — легкомыслие в юности и безучастность в последние годы жизни— очень часто брали верх над ея добрыми стремлениями, на кото­рыя в то же время влияли как недоверчивость Людовика XV, так и неуместныя интриги тайной дипломатии. Предначертанный Петром Великим французский союз установился только в последние годы царствования его дочери, — установился слишком поздно, чтобы мог сопровождаться всеми своими последствиями. Если бы — заключает г. Вандаль — союз этот устроился ранее, то он воспрепятствовал бы опасному усилению Пруссии, обуздал бы гений Фридриха II, воспрепятствовал бы его удачам, не допустив этого властолюбиваго государя подготовить то, что осу­ществили его преемники».

                                                                                                                                                                                          К. Н. В.

     ¹) Louis XV et Elisabeth de Russie. Par Vandal. Paris. 1883.

 

 

 Use OpenOffice.org